Почти двадцать дней пробыл он в Минске и уехал назад в Стависки только 27 декабря, в канун нового 1941 года. Правда, все это время мать видела Юрку только по утрам и поздно вечером, когда он, усталый и озабоченный, приходил с красноармейцами и старшим политруком ужинать. Однажды они пришли немного раньше обычного, и боец Мицкевич повел своих гостей в оперный театр.
Когда нагрузили полуторку, на которой приехали Минск, всякими плакатами, книгами, музыкальными инструментами, старший политрук отправил ее в Ломжу с двумя красноармейцами. Оставалось самое трудное: надо было получить тонну газетной бумаги. Не помоги Константин Михайлонич, ехать бы старшему политруку и Юрке с пустыми руками. Он не только раздобыл бумагу, но и договорился, чтобы им дали автомашину.
Почти точно черед два месяца, в конце февраля 1941 года, Юрка снова приехал в Минск. На этот раз его прислали на окружные соревновании по стендовой стрельбе. Теперь он выглядел бывалым солдатом: шинель и гимнастерка сидели на нем ловко и, пожалуй, даже с шиком. Был весел, доволен своим успехом на соревнованиях: получил грамоту и премию за стрельбу. Несколько вечеров провел дома, рассказывая матери о своей службе и демонстрируя солдатский аппетит.
Однако чаще куда-нибудь уходил: то в кино, то в театр, то к товарищам, с которыми учился на геофаке. Уехал неожиданно. Возвратился со стрельбища, перекусил и говорит:
— Ну, мамочка, сегодня еду в свою часть,
— А что ж ты, сынок, раньше не скачал? Я бы теб собрала что-нибудь на дорогу...
— Я и сам не знал, что сегодня ехать,— улыбнулся Юрка, поцеловал мать и пошел на вокзал с пустым вещевым мешком на плече.
Позже Мария Дмитриевна узнала от соседок, что Юрку провожала на вокзале какая-то высокая девушка в белом вязаном платке.
Константина Михайловича в этот Юркин приезд дома не было: он вместе с Янкой Купалой находился в Грузии, где отмечалось двадцатилетие республики. Потом остался подлечиться в Цхалгубо. Когда возвратился в Минск, сын прислал из Ломжи письмо, в котором сообщал, что включен в команду стрелков БВО и скоро приедет на сборы в Минск, а отсюда всей командой в Москву. Мария Дмитриевна не могла нарадоваться этому известию и со дня на день ждала сына.
— Ну, а ты все бедовала,— попрекнул ее Константин Михайлович.— Не так уж трудно ему и служится.
— Ой, не говори, Костусь! Болит у меня душа, ох как болит! — вытирала слезы мать. — Дай боже, чтобы оно зря болело...
Константин Михайлович всю эту весну работал над «Рыбаковай хатай», перевалил за половину, заканчивал уже восемнадцатую главу. Потом ездил в Вильно, знакомился с богатыми фондами Белорусского музея, который предполагалось перевезти в Минск. Много времени отняла затея начать строительство дачного домика в Березянке. Заготовленные в прошлом году под Талькой сто кубометров леса не были в срок вывезены, а за зиму их расхватали разные учреждения. Были планы строиться на Немане, потом — на Вяче, окончательный же выбор остановился на Березянке. Знакомый инженер разметил уже участок — здесь границы усадьбы, здесь сад и огород, здесь хлевушок и гараж. Вбил четыре ольховые вешки, где быть самой даче. Но затея пока оставалась на бумаге...
А Юрка слово сдержал. 15 июня 1941 года он приехал в Минск, а назавтра утречком и Константин Михайлович возвратился из Москвы, куда ездил по поводу перевода «Рыбаковай хаты» на русский язык. Отец с сыном обнялись, трижды расцеловались.
— Ну, что у тебя слышно, сынок? Порохом там, на границе, еще не пахнет?
— Тревожно,— ушел от прямого ответа Юрка.
Всю неделю Юрка ходил по утрам на сборы (тренировались на стрельбище), а 25 июня их команда должна была выезжать на армейские соревнования в Москву. Никто из них — ни мать, ни отец, ни сын-солдат — не знал, что история отсчитывает им последние мирные дни.
...Стояла настоящая летняя теплынь, в положенное время проходили дожди, цвели хлеба, много было земляники и черники в лесу. В то памятное воскресенье Мицкевичи всей семьей собирались в Березянку, как внезапно всех оглушила страшная весть:
— Война!
Воскресенье и понедельник прошли в неопределенности и тревоге. Немцы несколько раз бомбили товарную станцию, центр города. В первую ночь с пожарами еще справлялись, а на следующую зарево стояло во всех концах Минска. В понедельник в направлении на восток, на Москву, потянулись бесконечные подводы и автомашины. Сведения о положении на фронте были очень противоречивы: одни говорили, что наши механизированные части и кавалерия отбросили врага и заняли Кенигсберг, другие — что немецкие танки через Молодечно и Слуцк движутся в Минск.