В понедельник Юрка собрал свои вещички и, торопливо, чтобы не длить тягость расставания, попрощавшись со всеми, ушел искать начальство, которое занималось стрелковыми сборами. Но вскоре вернулся: завтра, в шесть утра, все они должны быть на Московской улице, в военкомате.
Дома он застал своих в растерянности. Стало известно, что их шофер призван по мобилизации в армию. Значит, выехать за город или в Березянку, чтобы спастись от бомбежки, нельзя. Не было единого мнения, покидать ли Минск вообще. Не получись так с шофером, переждали бы за городом день-другой, а там в зависимости от обстоятельств приняли бы решение. Теперь же остались у разбитого корыта: и машина есть, и не уедешь.
24 июня утром Юрка ушел в военкомат. В тот же день Константин Михайлович нашел шофера, который согласился вывезти их за город. На их, понятно, машине. Едва собрались ехать (брали самое необходимое — еду и кое-что из одежды), как налетели немецкие самолеты. Две бомбы рванули близко, на соседней улице, и там сразу начался пожар.
Уже сидели в машине, когда Константин Михайлович вдруг закричал:
— Подождите, подождите!
Он выскочил, отпер и распахнул двери в дом (пока, не дай бог, сгорит, пусть люди возьмут что им нужно — всё какая-то польза), потом подбежал к сараю и выгнал из закута небольшого белого кабанчика:
— Живи, Белый! Рано тебе смолиться...
Кабанчик испуганно взвизгнул и метнулся через открытую калитку на огород...
Часа через два после этого в Войсковый переулок прибежал Юрка. Еще издали он увидел, что все деревянные дома сгорели. Догорал и их дом. Остался только опаленный жаром тополь. С Юркой было еще два красноармейца со стрелковых сборов. Они побывали в трех военкоматах, но нигде никого не застали. Правда, какой-то раненный в обе ноги капитан, которого везли на двуколке, сказал, что есть приказ всем бойцам кадровой службы собираться в Уручье, а раненым добираться до Колодищей. Теперь стало ясно: враг действительно рвется к Минску, надо спешно уходить из города. Юрка хотел сказать об этом отцу, вместе с друзьями захватить что-нибудь из вещей и, если удастся, погрузить семью на поезд в Колодищах.
Он подошел ближе к пожарищу, посмотрел на сиротливо стоящие печи, смахнул слезу. Все уехали. Скорее всего на машине, раз ее нет на месте. Но куда? Доведется ли с ними встретиться?
ЭПИЛОГ
Безжалостная буря
Теперь осталось рассказать о последних полутора десятках лет творческой работы, забот и тревог, радостей и горестей человека, которого белорусы по праву назвали своим Народным поэтом. Многое пережил он за войну, не первую на его веку. Война принесла смерть его близким: в сентябре — октябре 41-го на фронтовых дорогах Смоленщины затерялись следы любимого сына Юрки; погиб Янка Купала — лучший друг и сподвижник, с которым долгие годы шли рядом, умерла Мария Дмитриевна — верная и заботливая спутница нелегкой жизни. Были и другие утраты, раны от которых долго не могли зарубцеваться.
Были, однако, не только утраты. Была прежде всего Победа. Великая и долгожданная Победа над врагом, посягнувшим на родную советскую землю. После войны менялся облик Минска, всей белорусской земли, менялась и Миколаевщина, куда чаще и чаще заглядывал Константин Михайлович в гости к брату и сестрам, к своим дорогим землякам.
Прибавилось кое-что и на его книжной полке. Закончена поэма «Рыбакова хата», написана третья книга трилогии «На ростанях», близилась к завершению поэма «На шляхах волі».
Но старость и болезни неумолимо брали свое, болели руки и ноги, не оставляла в покое пневмония. Правда, в изболевшейся душе и надорванном сердце до поры до времени держалось извечное крестьянское: он не мог без труда, а чтобы трудиться, надо было жить. И в то же время, реально и трезво глядя на жизнь, он все сильнее и сильнее чувствовал уже, как сам говорил, земное притяжение...
Военный и особенно послевоенный период творческой деятельности Якуба Коласа широко отражен в его стихах и публицистике, в дневниках, в содержательном и обильном эпистолярном наследии, в воспоминаниях современников. Нет нужды детально рассказывать и о внешних событиях его жизни: многое на этот счет можно почерпнуть в мемуарной литературе. И все же...
...Поначалу думалось, что надо только выехать за город от бомбежки и пожаров, но едва остался позади Дом печати, как стало очевидно: возвращаться в Минск нельзя. Город горел: в стороне Кальварии черный дым поднимался высоко в небо, пожары полыхали на Сторожевке, на Ляховке, за Комаровским рынком, горело и за парком Челюскинцев, в Красном урочище. Со всех минских улиц в Московское шоссе вливались грузовые и легковые автомашины, подводы. Многие шли пешком. Шли штатские, шли и военные, хмурые, изможденные...