Потом пришла долгожданная весть о победоносной битве под Москвой. Постепенно оправилась и встала на ноги Мария Дмитриевна. Можно было думать о переезде в Москву.
У Константина Михайловича давно вызрела мысль сменить Ташкент хотя бы на Клязьму. Для этого нужно было подготовить почву, переговорить с начальством. Не терпелось повидать братков-белорусов: Янку Купалу (устроить ему выволочку за то, что не ответил ни на одно письмо), Михася Лынькова, Кузьму Чорного, Кондрата Крапиву и других, кто находился в Москве. Может быть, что-нибудь удастся прослышать о Юрке, если, скажем, обратиться к нему по радио. А вдруг он и впрямь в партизанах? В сердце не угасала надежда, что сын отзовется, что он жив и где-то воюет...
Константин Михайлович выехал из Ташкента 28 января 1942 года с расчетом, что пробудет в Москве неделю-другую, но сложилось так, что возвратился он только 14 апреля. Набежало множество дел, не отпускавших в Ташкент. 9 февраля он выступил по радио с обращением «К оружию, белорусский народ!», а 28 февраля — с открытым письмом к Юрке: «Милый, родной мой сын Юрка! Восемь месяцев прошло с тех пор, как расстались мы с тобою, мой дорогой... Каждый день вспоминаем тебя. Ты живешь в наших сердцах. Если ты услышишь мой голос, отзовись, дорогой Юрка, хотя бы несколькими строчками».
Потом пришлось поехать в Казань на сессию Академии наук БССР. Там была последняя встреча с Янкой Купалой. По возвращении в Москву ждал открытия Второго Всеславянского митинга: на 4 апреля было запланировано его Коласа, выступление...
Уезжал из Москвы зимой, а здесь, на юге, уже вовсю хозяйничала весна. Случались прохладные дни, но деревья стояли уже зеленые, цвели сады. Признаться, Константин Михайлович теперь, как никогда, боялся жары. Боялся, как бы не слегла Мария Дмитриевна. Жену он не видел два с половиной месяца, за это время она заметно осунулась и похудела, но держалась бодро. Была надежда, что лето, возможно, выдастся не слишком жарким, а Мария Дмитриевна уже мало-мальски акклиматизировалась.
8 мая 1942 года пришла телеграмма из Москвы. Лыньков, Бровка и Крапива сообщали, будто бы журналист Степан Нортман видел в Калуге Юрку. Мария Дмитриевна прочла телеграмму, заплакала и сказала:
— Разве он не написал бы нам или в Клязьму, если бы действительно был в Калуге? Нет, сердце другое пророчит...
— Почему ты, Маруся, только о худшем думаешь?
— О, как бы я хотела поверить, что Юрку и правда видели в Калуге! Не могу... Ладно, обождем неделю-другую. Может, и придет письмо...
Но прошел май, а письма от Юрки не было. Июнь миновал — ни словечка. И вдруг услыхали по радио: не стало Янки Купалы. Телеграмма из Москвы от заместителя председателя Совнаркома Белоруссии Крупени разрушила последние сомнения: нет Ивана Доминиковича.
О, господи! Да что же это творится? Что там с Янкой могло стрястись? Еще недавно, совсем недавно виделись они в Казани, разговаривали, сцепились даже, выпили мировую. Иван Доминикович пообещал, что будет отвечать на письма. И вот на тебе! Такая неожиданная, жуткая новость!
Несколько дней Константин Михайлович ходил сам не свой. Никак не мог поверить, что нет на свете его самого близкого друга, что жизненный путь Янки Купалы оборвался в такое время и так далеко от родного порога. В раздумьях и скорби сами собою рождались строки:
Шмат сцежак з табою прайшлі мы,
Адзін пракладаючы след,
I слухалi голас радзімы,
Каб несці той голас у свет.
Спі, баяне, спачывай —
Не забудзе цябе край.
I вось абарваліся ніці —
Сышоў ты на вечны спакой,
Буйнейшы наш колас у жыце,
Наш дуб лугавы над ракой.
Спі, гусляру, спачывай —
Не забудзе цябе край...
Хотелось поехать на похороны Янки Купалы, по-хорошему попрощаться, отдать ему последний поклон. Но... огромное расстояние отделяло Ташкент от Москвы. Надо хотя бы узнать что-то более определенное о его смерти. Константин Михайлович, чтобы заглушить боль и тоску, пишет в Москву друзьям (Лынькову, Крупене, Бровке), допытывается у них, что произошло: «Пишите о Купале. Хочу все знать». Владиславе Францевне он писал: «От всего сердца выражаю Вам мое сердечное сочувствие в Вашем большом горе. Но это не только Ваше личное горе — скорбим все мы. Не верится мне, что не сяду больше рядом с Янкой Купалой за одним столом...» В письме за 17 июля Якуб Колас, говоря о смерти Янки Купалы, признавался: «Я не думал, что разлука с ним так глубоко потрясет меня... И вот я осиротел... Я много перестрадал за это время...»
Лето и осень 1942 года прошли в печали, заботах и тревогах.