Ой па рэ-э-чцы па бы-ы-стра-ай
Станавы-ы ехаў пры-ы-стаў...
Умолк, перевел дух и продолжал:
А за ім пісьмавадзіцель —
Страшэнны грабіцель...
И вдруг запел на другой лад:
Ішоў Тодар з Тадораю,
Знайшлі лапаць з абораю.
Ой ты — Тодар, я — Тадора,
Табе — лапаць, мне — абора.
Карусь пел и в такт песне двигал ногою.
Кто знает, сколько длилось бы это представление, да тут пришла тетка Магда — жена Каруся.
— Ах ты, обормотище, будь ты неладен! — схватила она мужа за шкирку и поставила на ноги.— Лодырь ты несчастный... Чурбан ты окаянный!.. Уже с ума спятил, от дома отбился! И когда только успел нализаться?
Толпа хохотала, потешалась над Карусем и теткой Магдой.
Было в деревне еще одно место, где тоже на потеху собирались люди и где уже несколько раз побывали Костик с Алесем: на Свиной улице возле хаты, в которой жили братья Степан и Янка Андроцкие. Оба небольшого роста, оба злые и драчливые, как петухи. Одно, что их разнило: Степан был глуховат, а Янка подслеповат. Степан имел кличку Шолом, а Янка — Рысь.
«Ростом не вышли, а злости полные кости»,— говорили о них соседи.
Андроцкие часто смешили своих односельчан: жены их в ссоре — Степан с Янкой сцепятся, дети не поладят — опять драка. И смех и грех было видеть, как братья ни за что ни про что катались по земле, пускали друг дружке кровь, а то и норовили схватиться за колья.
Костик приходил домой, ложился спать и долго думал: «Отчего так напивается Карусь? Да и один ли Карусь. Чего дерутся Янка со Степаном? Кто в этом виноват?»
Иной раз Костик с Алесем в воскресенье или в праздник шли на вечеринку. Правда, в хату, где пиликала скрипка и бухал бубен, их не пускали. Они, как и другие мальчишки, отирались на дворе, под окнами.
Костик, бывало, заглядывал через окно в хату, где танцевали хлопцы и девчата. Его интересовали музыканты. Высокий и тощий дядька в жилетке, с лысой головой и седыми короткими усами стоял у печи. Костик не спускал с него глаз, следил за каждым движением: в руках у лысого была скрипка, голос которой рождал в сердце то искристую радость и задор, то грусть и беспокойство... Слушая скрипку, Костик вспоминал Альбуть, песни жаворонков, шум леса, журчание речушки, шмелиный звон...
В один из таких походов кто-то предложил:
— Айда, хлопцы, посмотрим, что Баландиха делает.
Задами направились туда, где в темноте цветился волчьим глазом огонек. По дороге угодили в сухой репейник, перелезая через чей-то забор, поломали жердку.
— Тихо вы, черти! — шепнул Петрусь Демешка.— Кто-то идет...
Впереди виднелись два силуэта, слышны были тихие женские голоса. Женщины свернули на тропку к хате старой Баландихи. Хлопцы, затаясь, посидели на меже, а когда в сенях изнутри звякнула щеколда, пробрались к окну.
На припечке горел осмол, бабка Баландиха мешала ложкой в чугунке и шамкала беззубым ртом. Дверь из хаты в сени была не закрыта, и хлопцы услыхали ее голос:
— А не он ли это, чтоб его так да этак, говорил, будто я ведьма?
У порога стояли две молодицы: одна в полушубке, вторая в длинной, должно быть, мужниной суконной свитке.
— Что вы, тетка! — оправдывалась та, что в полушубке.— Мой же Порфиль такой тямтя-лямтя. Он ни в жисть так не скажет про вас... Может, это другой какой-нибудь Порфиль говорил...
А еще немного погодя хлопцы услыхали:
— Послюни палец, обведи вокруг больного места и говори: «Добрый день тебе, лишай, иди свиньям помешай!» Спать будешь ложиться — делай то же самое, но говори иначе: «Доброй ночи, лишай, иди свиньям помешай!»... А ты чья же будешь, моя голубка? Что у тебя болит?
— Душа болит,— ответила вторая молодица и заплакала.
— Это дочь дядьки Мартина,— принялась объяснять молодица в полушубке.— Так вот у нее, у Натальи, в один год два сынка померли... Ей бы легче было, если б она поголосила или хотя бы всплакнула потихоньку, а то душою только изнывает...
— На все божья воля,— утешала бабка.— Хватит тебе, голубка, изводиться... Еще неведомо, какая доля их ждала бы на этом свете. Может, они счастливее нас, грешных...
— Знаю, тетка, что против божьей воли не пойдешь, но почему он так несправедлив? Неуж я больше других нагрешила, что он меня так жестоко карает? Чем я его прогневала? Чем?
...Поздно вечером возвратился Костик домой. В хате у Евхима сидели Петрусь Грихинин и Базыль Мицкевич — отец «дарэктора» Яськи.
— Что уж тут за жизнь может быть у нашего брата-мужика? — говорил Базыль.— Сколько той земли у нас у каждого? Узенькая полоска, только борону протянуть... А что за земля? Один песок... Плоты погонишь — тоже не разбогатеешь, только намаешься. Куда ни кинь, всё клин!