По-прежнему ничего не было известно о Юрке. Константин Михайлович никуда не писал, не наводил справок, надеясь на то, что сын жив и когда-нибудь даст о себе знать. Жила надежда или, вернее, иллюзия надежды, что они еще встретятся.
Мария Дмитриевна чувствовала себя плохо. В июле, когда на всех особенно сказывался ташкентский зной, она едва-едва держалась на ногах. Болезнь усугублялась упадком духа. Как-то еще раньше она словно невпопад сказала:
— Костусь, ты же не обижай Михася, когда будешь жить с другой...
— Что-что? Как это тебя понимать, Маруся? А куда же ты, моя дорогая, денешься? — стал допытываться Константин Михайлович.
— Ладно, не будем об этом,— перевела Мария Дмитриевна разговор на другое.
Чтобы не растравлять душу жене и себе, он отступился. Да все ясно и так: у Марии Дмитриевны были слабые легкие.
Не радовали и сообщения с фронтов: тяжелые бон тли на юге. Враг захватил Керченский полуостров, Севастополь и Ростов, советские войска вынуждены были оставить Донбасс и Северный Кавказ, под Сталинградом фашисты рвались к Волге.
По всему по этому пришлось отложить переезд в Клязьму, запланированный сначала на осень. Тем более что жара пошла на спад: дни становились короче, ночь — прохладнее и длиннее. Теперь можно было жить и в Ташкенте, ждать перемен на фронте к лучшему.
В августе приехал гость. Это был Петрусь Бровка, посланный из Москвы посмотреть, как устроился в Ташкенте дядька Колас, чем ему можно и нужно помочь, чтобы он не знал помех в творческой работе. Константин Михайлович был рад сверх всякой меры. Петрусь Бровка был в Москве, когда хоронили Янку Купалу, и мог рассказать о трагическом событии.
Когда они собрались пойти знакомиться с Ташкентом, Мария Дмитриевна настояла, чтобы гость снял армейскую форму и надел костюм Константина Михайловича. Долго ходили по городу, говорили о родине, о дорогих обоим местах, перебрали всех друзей и знакомых. Когда вечером возвратились домой, обмундирование Бровки лежало чистым и выглаженным — Мария Дмитриевна позаботилась.
Спустя какое-то время порадовал Мицкевичей Михась Лыньков: прислал в письме обыкновенный василек. Обыкновенный, да не совсем — это был василек с родной белорусской земли. Партизаны прислали его в Москву, а оттуда синий цветок попал в далекий Ташкент, чтобы согреть сердца Константина Михайловича и его семьи.
Наконец наступил долгожданный перелом на фронте, славная победа под Сталинградом, за зиму наши войска на Дону и Северном Кавказе продвинулись далеко вперед. Наступление продолжалось и летом, и осенью. Стремительно шло освобождение Украины, советские войска были близки к тому, чтобы вступить на белорусскую землю.
Но переезд в Клязьму опять задерживался: Михась заканчивал десятый класс. Потом, в июне 1943-го, заболела Мария Дмитриевна. «Сдала, осунулась, ослабела»,— сообщает Константин Михайлович в письме Михасю Лынькову. Опять пневмония. В дневнике Якуба Коласа появляется запись: «Моя Маруся совсем плоха. Боже мой!.. Неужели не привезу ее домой в Белоруссию?..»
Пускаться по жаре в долгую дорогу Марии Дмитриевне после болезни было нельзя. Решили пока податься в горы, на Чимган. Отдохнуть там немного, набраться сил и после этого уже — в далекое и желанное путешествие к родному порогу.
В горы собирались долго, не ладилось то с путевкой, то с транспортом. Наконец добрались до хваленого места и вздохнули полной грудью. Чимган — это величественная и могучая гора, вершина которой скрыта тучами и снегом, пониже — скалистые кручи и каменные столпы, над ними парит одинокий беркут-крылан. Он владыка этих гор, долин, шумливых речек и водопадов.
Тишина, чистый горный воздух, настоянный на каких-то целебных травах и спокойной синеве. Под сенью орехового дерева — домик, в нем три комнатки и просторная веранда, где чуть слышно повевает свежий ветерок, который, кажется, баюкает тишину и приносит прохладу. Живи и радуйся. Днем рассматривай горы, а как стемнеет, считай звезды и дыши вволю. Когда приспособились к этой кислородной роскоши, у всех появились аппетит и сон. Даже Мария Дмитриевна и та повеселела.
Пока сидели в Чимгане, в сводках стали упоминаться Гомельское, Могилевское и Витебское направления. Взят первый белорусский районный городок Хотимск, потом Климовичи, Чериков, Мстиславль. Оставаться в Ташкенте было невмоготу, и 8 ноября 1943 года Мицкевичи были в Клязьме.
На новом месте предстояло устраиваться, обживаться. Но к чему хлопоты, если скоро можно будет ехать домой, в Минск! Освобожден Киев, освобожден первый белорусский областной центр — Гомель. Туда переехали некоторые члены правительства.