В Марусиной смерти тоже виновата война. На ее долю выпала внезапная перемена климата. Ее слабый женский организм никак не мог приспособиться к ташкентской жаре. А тут еше переживания за Юрку, Все это сплелись и привело к трагическому концу...
Безжалостная и страшная буря вырвала и близких друзей. Нет Янки Купалы, нет Кузьмы Чорного. У Михася Лынькова своя беда, свои переживания — погибла семья. У Петруся Бровки мать замучили в лагере, у Петра Глебки свои раны...
Выходит, не один ты такой, выходит, надо как-то нести свой крест.
Земное притяжение
Человек легко и быстро привыкает к хорошему. Зато трудно, ох как трудно примиряется с утратой близких и дорогих людей. Константин Михайлович никак не мог свыкнуться с тем, что нет и не будет Марии Дмитриевны. И никто ее не заменит. Иногда нападала такая тоска, так угнетало одиночество, хоть плачь, хоть руки на себя наложи. Тогда совсем не писалось, не спалось, пропадал аппетит, благо дело шло к лету. Не спится — взял что-нибудь почитал, а там, не оглянешься, уже светает, тенькают пичуги где-то под стрехой или в кустах. Днем легче...
Вообще, время — великий лекарь, оно всегда помогали зарубцеваться любой ране, самой болезненной и тяжелой.
Острота переживаний постепенно притуплялась. Спасением было и то, что живой человек, как ему ни худо, ям нужден трепыхаться и думать о живом. А и работе, в твор" ческих и жизненных заботах отступали тоска и одиночество. Пора было заканчивать «Рыбакову хату». Восемнадцатую главу он так и начал лирическим отступлением, в котором были размышления о пережитом:
3 чаго пачаць працяг паэмы?
У прошласць сплыў час немалы...
Ох, чарпанулі гора ўсе мы,
Зазналі розныя сталы!..
Мой мілы сын! Мая Маруся!
Нас разлучыў няўмольны лёс!
За вас зямлі я памалюся
I акраплю расою слёз...
Надо было еще привести в порядок усадьбу, сделать пристройку, чтобы оборудовать кухню и тихий уголок для себя, где можно было бы тихо работать.
Восстанавливалась вся страна, начал возрождаться Минск, зазвенел первый трамвай. Якуб Колас, человек крестьянского склада, не мог сидеть сложа руки: он тоже занялся строительством. Соорудил гараж, сарайчик для дров и разного инструмента, обрабатывал и засевал приусадебный участок. Временами брала тоска, и тогда его тянуло на природу. «В шумном городе я не привык жить летом. Хочется на простор, где лес, небо, луга и земля»,— писал он в письме. Потому и поехал осмотреться. Было это в конце лета 1946 года. Поездка в Болочанку и ее окрестности не удалась. Всюду проходили дожди, на Комаровском рынке было полно боровиков, а Болочанку дожди все лето оставляли в стороне. Она нынче не принесла радости Константину Михайловичу.
А осенью, со слякотью и длинными ночами, на него опять накатило. Особенно донимала бессонница. Чего только не передумаешь за долгую и унылую ночь! Тогда и подкралась мысль о последнем пределе жизненных дорог. Всему, к сожалению, бывает конец. Видимо, пробил и его час. Но, спокойно и трезво рассудив, пришел к заключению, что сдаваться еще рановато, надо жить и работать, пока работается. Многое из его творческих планов еще не реализовано, многое не завершено. К тому же произошло радостное событие: Константин Михайлович стал дедом. В мае 1947 года у Михася родился сын Сергей. Значит, Мицкевичи не переводятся и не переведутся на свете...
1947 год был урожайным и в другом смысле: завершена наконец «Рыбакова хата», в Москве в полном объеме переводилась «Новая зямля», вышло много стихотворений на русском языке.
Удачливым, кроме всего прочего, был этот год и на грибы. Давно он не собирал таких славных боровиков. Случались осенью дни, когда приносил за день по две большие корзины. Это три, а то и четыре сотни! А боровики-то! Залюбуешься, каждый как копыто. Черная шляпка, толстая ножка. Сидят себе в зеленом мху, и только темная шапка выдает. Или целой семейкой примостятся, вельможные, в вереске и знать ничего не хотят. Опустошенная за войну земля как бы возвращалась к своей прямой обязанности: давать людям хлеб и все, что положено к хлебу.
Тот год и закончился бы как нельзя лучше, если б он не послушался врачей и не поехал на лечение в Кисловодск. Ну и намаялся он на курорте, не дай ты, боже! Ко всем старческим хворям добавилась бессонница, разболелись зубы, потом — глаза, и наконец, простудил легкие. С какой радостью он вспоминал свои грибные походы в Болочанке. «Вот где курорт и отдых, да будут благословенны устьянеко-болочанская земля и тамошние сосонники!.. Никогда я не жаловал курортов, и никогда не было мне от них пользы...»