Потом тихонько брел в свою комнату, ложился в постель и долго-долго не мог уснуть. Через открытое окно было слышно, как кричали у костра дети, потом кто-то из отдыхающих приехал на машине, под утро по подоконнику забарабанил дождь. Хандра, грусть и гнет одиночества. Забылся он, когда начало уже светать. Снились Мария Дмитриевна в белом переднике и Юрка в военной форме, загорелый и высокий. Они собирали его, Константина Михайловича, по боровики в Устье...
Через несколько дней он во второй и последний раз поехал на Нарочь. Ехал неохотно, но раз уж обещал Михалу-адмиралу (Михасю Лынькову) и другим нарочанцам. то слово надо было держать. Побыл там день-другой и стал собираться в обратный путь. Все, кто был на Нарочи в роли хозяев, упрашивали дорогого гостя:
— Константин Михайлович, ну куда вы спешите? Остались бы. Скоро солнце выглянет...
А кто-то нажимал на другое:
— Такие боровички под Свирью полезли... Не может же быть, чтобы все время дожди лили...
Отвечал спокойно:
— Много, хлопцы, у меня дел в Минске. А деньков мало осталось на моем календаре. Ох как мало!
В те дни он в последний раз побывал в издательстве. Отнес директору Матузову рукопись «Казак жыцця». Тот грубовато буркнул:
— В этом году печатать не буду...
Потом из последних сил добрался до дома и лег в постель. Поднялось давление, как никогда болели ноги и руки. Было горько и смешно, что человек, страшно далекий от литературы, говорил с ним, с Якубом Коласом, как говорит хозяин с батраком,— свысока и по-чиновничьи грубо и оскорбительно. Даже подумалось: «Не почуял ли и он, директор, что Якуб Колас весь вышел?»
После завтрака 13 августа 1956 года Константин Михайлович попросил шофера отвезти его в лес. Проехали по Московскому шоссе и свернули налево, где на холме стояли высокие сосны, а пониже виднелись купы желтеющих берез.
Сначала он прошелся туда-сюда: не прячутся ли где-нибудь в зеленом мхе или под кустом боровики. Потом присел на пень. Солнце светило еще по-летнему, но порывами налетал холодный ветер, и он вынужден был искать затишек в ложбине у берез. Прилег на сухом пригорке и только тогда увидел рядом с тремя березами большой муравейник. Долго и сосредоточенно наблюдал за муравьями и был как-то по-новому удивлен: до чего же организованно эти подвижные существа занимались своим делом. На земле, среди моха и травы, у них были проложены тропки, по которым происходило как бы осознанное движение. Когда же Константин Михайлович попытался заметить, куда бегут муравьи, то сделал для себя неожиданное открытие, что часть из них — верхолазы: одни спешат по березовому комлю куда-то высоко-высоко, а другие так же проворно и отчаянно спускаются вниз. Удивило его и то, что муравьи бежали вверх не по всем трем березам, а только по одной. Значит, на одной березе было нечто такое (надломленная веточка, из которой сочился сок, или что-то еще...), что привлекало их.
Долго сидел он, глядя на хлопоты муравьев, отключившись от всего, что происходило вокруг. Потом молча встал, походил вокруг муравейника и берез, сел в машину и кивнул шоферу: поехали домой. С трудом поднялся в свою рабочую комнатку, перекусил и вдруг почувствовал себя плохо.
В тринадцать часов двадцать минут перестало биться его сердце...
Говорят, у больших людей есть только дата рождения и нет даты смерти. Подтверждением тому жизнь и творчество Якуба Коласа.
Родился он в красивейшем лесном краю, где вековечные сосны и косматые ели подпирали синее небо, а неподалеку меж зеленых берегов нес свои воды неутомимый, тогда еще плотогонный Неман. Акинчицы, потом Ласток — тихие и красочные уголки волшебной неманской стороны. Здесь начинались его жизненные дороги. В Ластке подпаском с кнутом в руке раскрыл он суровую и памятную книгу крестьянской жизни. Однако больше всего впечатлений юной поры связано с одинокой лесничовкой по имени Альбуть.
Простую крестьянскую хати́ну с хлевушком и гуменцем при ней, с клетью чуть в стороне обступали боровой лес и великаны-дубы, рядом в ольшанике летом неумолчно журчал веселый ручеек, вытекавший из лесной кринички, а широкий луг упирался в серебряный разлив работяги Немана. Одним, может быть, не устраивала Альбуть ее обитателей: недалеко от лесничовки стоял «панский дом с лосиным рогом», где хозяйничал сам пан лесничий со сворой горластых подпанков. Зато близко была деревня Миколаевщина, дорогое сердцу фамильное гнездо, где жили и многочисленная родня, и добрые друзья. Там же было народное училище, куда рвалась душа будущего поэта, жаждавшая знаний и открытий.
В Альбути он прочел первое печатное слово, сочинил первую стихотворную строку, слушал песни лесных жаворонков, радовался первым весенним грозам. Осталась в его памяти глухая тропинка, выводившая на славные лесные боровины, куда он бегал утречком по грибы. Кроме «дарэкторов» Алеся Фурсевича и Яськи Базылёва, учивших Костика и его двух старших братьев грамоте, был в лесничовке еще один великий наставник — дядька Антось. Натура поэтичная и многогранная, он многое сделал, чтобы смекалистому и любознательному племяннику раскрылись трудности и заботы крестьянской жизни, величие и неповторимая краса белорусской природы.