После долгих и тягостных зимних вечеров весна всегда приносила под крестьянскую стреху не только новые хлопоты, но и радость обновления жизни, надежду на лучшее. Просыпалась природа на солнечном пригреве от зимнего сна, пробуждались в юной душе смутные порывы, тяга в неизведанные дали. Здесь, в Альбути, той незабываемой весною загорелась в сердце еще робкая поэтическая искра, и уже никакие лихолетья не смогли ее погасить. Так в неманской стороне объявился свой сеятель песни, песняр мужицкого горя. Зачин его песне дали волны Немана, гомон леса, луговое раздолье, чудесные трели жаворонков, дядькины сказки, напевы матери и главное — сама жизнь, настойчиво стучавшаяся в окошко заброшенной лесничовки и звавшая к труду и борьбе. Была еще одна важная причина тому, что легко и радостно писались первые стихотворения: «Матчына мова за руку павяла» — так назовет он позже эту причину. Писалось сначала и по-русски, и по-белорусски, но больше влекло его родное слово. Оно, нежное и ласковое, гневное и печальное, послушное и гибкое в стихотворной строке, было ближе и милее душе и сердцу.
Потом были учеба в учительской семинарии и нелегкая служба на ниве народного просвещения. Впрочем, «служба», пожалуй, не то слово, просто так принято было говорить. Служение! Молодой учитель Люсинского народного училища любил свое дело, любил детей, которых учил, дружил с их родителями-полешуками, смело и самоотверженно выступал в защиту их прав на землю и волю. Потом — учительский съезд, жестокая расплата за участие в нем.
Якуб Колас пришел в белорусскую поэзию в бурные и грозные дни первой русской революции, пришел уже с известным опытом активной общественной деятельности. Надо отметить еще одно важное обстоятельство: он не просто писал о народе и для народа — его устами говорил сам белорусский крестьянин, молодой поэт пришел в литературу из народных глубин в полном и прямом смысле этих слов.
Доживал свой век Якуб Колас в двухэтажном доме под тихими соснами неподалеку от громадины с колоннадой — здания Президиума Академии наук БССР. За зеленой калиткой и такой же оградой росли яблони и несколько сосенок, перед парадным — небольшой цветник. За домом — приятный тенек, зеленая трава.
На втором этаже — небольшая уютная рабочая комната. Через высокую стеклянную дверь, ведущую на балкон, видны синее небо и ветви яблонь с пожелтевшими листьями. За окном застыли медностволые сосны, и едва-едва шевелятся их игольчатые лапы.
У входной двери — книжный шкаф, исполненный искусным мастером. На полках за стеклянными дверцами справочная литература, книги друзей и коллег с дарственными надписями. Собственные книги. Ниже — авторский архив, переписка с литераторами, со знакомыми и просто с читателями. Все, что сохранилось с военных времен, а также более позднее эпистолярное наследие.
У окна обычный письменный стол. На нем прибор с чернильницами в виде дубовых пеньков, бронзовый бюст Пушкина, настольная лампа с абажуром, будильник, с правой стороны стола коричневый портфель о двух замках, книги, несколько писем, до сих пор ждущих срочного ответа, записные книжки и блокноты. Была на столе еще одна нехитрая вещица — лупа в оправе. Казалось бы, лупа как лупа, но стоило поставить ее на ребро, как перед тобою возникал густой бор, отчетливо была видна лесная тропинка, которую плотно обступили комли сосен, косматые ели. Этот милый сердцу поэта пейзаж, видимо, напоминал родные наднеманские леса, а тропинка словно бы вела в дорогую страну детства, в забытую богом, но не забываемую поэтом лесничовку Альбуть...
Рядом с откидным календарем на столе стоял барометр, за стрелкой которого так внимательно и с такой надеждой следил хозяин этой комнаты. Его особенно занимало и тревожило то, что в послевоенные годы очень уж часто Атлантика и Балтика показывали свой норовистый характер, часто заливали белорусские поля, зимою не было морозов, а летом — тепла и солнца. Еще хуже было то, что Илье — главному распорядителю по части гроз — не с чем было разъезжать по небу в его золотой самокатке. Где это видано, чтобы весною и летом на Беларуси не шли дожди, чтобы засуха ударила туда, где еще в прошлом году стояла вода в бороздах. Что-то разладилось в небесной канцелярии, она давала явные сбои...