Кастусь с Алесем и младшими сестричками с самого утра играли, не отходя далеко от лесничовки. Пригревало солнце, по двору бежали ручьи, на глазах оседали сугробы. В воздухе стоял неумолчный гомон весны: распевали жаворонки, грозно шумел Неман, звонко журчала их безымянная речушка. Пробуждалась природа.
— Смотри, на дубе уже скворцы! — сказал Алесь.
И правда, на высоченном дубе меж ветвей с прошлогодними листьями расселись вешние гости и выводили свои трели.
— Чудо увидел — скворцы! Вон уже и аист расхаживает,— сказал Костик.
Ребята пускали кораблики, сновали вдоль речушки. Никто не хотел домой.
Мать едва дозвалась их обедать.
Вечером из Несвижа вернулись отец и дядька Антось. Михал, видно, заглянул по пути к Хруме — был в хорошем настроении.
— Ну, дети, весна! Скоро конец учению,— сказал он.— Посмотрим, чем вы похвастаетесь... А ты, Костик, о чем задумался? Не зря ли вы хлеб ели?
— Он, татка, написал стишок про весну! — отрапортовал Алесь.— Да не хочет читать: стесняется.
— Стишок? Это хорошо. Давай-ка прочитай, прочитай, а мы послушаем.
— Смелее, сынку,— подбодрила мать.
Кастусь чувствовал себя неловко, однако вышел на середину хаты. Мать, подперев рукой голову, стояла у печи и смотрела на него. Дядька раскуривал цигарку. В его прищуренных глазах было молчаливое одобрение. Это придало Костику духу, и он начал:
Сонца грэе, прыпякае,
Лёд на рэчцы затрашчаў,
Цёплы вецер павявае,
Хмар дажджлівых ён нагнаў...
Костик глянул на отца. Тот удовлетворенно слушал и кивал головой.
I зіма, як дым, прапала;
Зелянеюць луг, паля...
Як ад болю, ачуняла
Наша родная зямля,—
смело закончил Костик.
— Наша родная зямля... Хэ, вишь, как складно вывел,— не смолчал Михал.— Сам написал, не врешь? Ну, молодчина! Подойди-ка, сынок...— Отец приобнял Костика, чмокнул в щеку и полез в карман.— Ну, одним словом, вот тебе за это,— положил он в ладонь Костику рубль.— Книжек купишь или что там еще...
Приехали семинаристы
На берегу Немана ученики играли в «чижика», когда примчался Сымон Самохвал:
— Семинаристы едут!.. Семинаристы!
Напрямки, через орешник, хлопцы выбежали на улицу. Навстречу им двигалась подвода. Рядом с нею шли семинаристы в своем форменном одеянии: красные рубашки, большие черные шапки. На грядке телеги восседал несвижский извозчик, на возу лежали сумки, связки книг, верхняя одежда.
У Базылёвай хаты подвода остановилась. Прищемистый, плечистый семинарист, взяв с воза свой узел, прошел во двор.
— Это же Яська! — обрадованно крикнул Костик. Братья вбежали в хату, когда Яська уже обнимался с матерью. Он подрос, возмужал, но с лица изменился мало: такой же лобастый, такие же чуть-чуть оттопыренные маленькие уши.
— A-а, альбутские школяры! Ну, здоровы были! — протянул семинарист руку Костику и Алесю.
Потом Яська рассказывал о том, как живется в семинарии, о своих учителях, их привычках и чудачествах.
— Трудно учиться в семинарии? — поинтересовался Костик.
— А ты как думал? Это тебе не в народном училище... В подготовительном и первом классах здорово жмут... Много приходится зубрить, особенно по церковнославянскому. Да ничего, еще год отмаюсь, а там пойду на свой хлеб.
— А книг интересных в семинарии много? — допытывался Костик.
— Как тебе сказать? И много, и мало. Не все книги выдают... Попросишь, скажем, Тургенева, а тебе говорят: «Будешь в третьем классе, тогда и прочтешь, а пока бери Загоскина или Данилевского...» Да и читать особенно некогда. А вообще-то книг много. Целый класс с нашу хату уставлен полками.
— Неужели?! — разгорелись у Костика глаза.
Яська не ответил, вылез из-за стола и взял с полки черный футляр.
— Откуда у тебя скрипка? — удивился Костик.
— Не моя, дали поиграть,— ответил семинарист.— Пошли на завалинку!..
Вечерело. Тянул теплый ветерок. Возле церкви на березах и кленах кричали вороны. Где-то на другом конце деревни пели девчата, их молодые, звонкие голоса будили вечернюю тишину. По улице протарахтела телега: видно, замешкался в поле кто-то из сельчан...
Яська тихонько повел смычком. Грустная мелодия поплыла над сонной деревней, отголоски ее покатились далеко-далеко, наполнив звуками всю округу. В ней слышались шорох листвы под дыханием ветра, гомон неманских волн, птичьи голоса и какие-то неясные порывы сердца, которых не высказать словами...
Скрипка умолкла. Как зачарованные, смотрели хлопцы на Яську. Перед ними был не тот, давешний робкий «дарэктор», а настоящий музыкант-волшебник.
— Научи, Яська, меня играть,— нарушил молчание Костик.