— Я и сам еще толком не умею,— смутился семинарист.— Да ничего, приходи после уроков...
Вдруг совсем близко послышалось:
Реве та стогне Дніпр широкий,
Сердитой вітер завива...
— Идут наши хлопцы! — вскочил Яська.
С того дня Яська вырос в Костиковых глазах.
А немного погодя о семинаристах заговорила вся Миколаевщина.
Было это так.
Семинарист третьего класса Адам Милюк собрался в Негертово к родне. Вышел на улицу и видит: возле концевой хаты, где жила вдова Синклета, собралась толпа. Адам подошел ближе. Во дворе голосила женщина, кляла кого-то последними словами:
— А чтоб на вас мор да хвороба! А чтоб вы по горе ходили и света не видели!.. Людцы добрые, ратуйте!
— Что здесь происходит? — спросил семинарист.
— А то не видишь? У тетки Синклеты забирают корову за недоимки,— ответил кто-то из толпы.
Адам Милюк смело прошел на подворье, где урядник с сотским силились забросить на рога корове веревку.
— Пане начальник,— обратился Адам к уряднику,— нельзя ли повременить? Сирот ведь обижаете.
— Извольте не вмешиваться не в свое дело! — зло буркнул урядник.
— Адаська, сынок, помоги! — с плачем бросилась к семинаристу Синклета.— Это ж я десять рублей в казну не заплатила... Просила-молила — завтра последнее полотно продам и рассчитаюсь...
— Господин урядник,— сказал Милюк,— подождите полчаса, и мы соберем деньги.— Он снял шапку, положил в нее серебряный рубль и стал обходить толпу: — Кто поможет вдове и бедным сиротам?
В шапку упало несколько гривенников и медяков. Каждый из четверых семинаристов дал по рублю. Мало! Пришлось обойти хаты деревенских богатеев, заглянуть к Корзуну, к корчмарю Мовше.
— Ну, расплачивайтесь, тетка Синклета,— высыпал Милюк деньги из шапки.
Рысь
Незаметно пролетел еще один год. Кастусь окончил народное училище, сдал экзамен в Столбцах и получил свидетельство. У него уже давно была заветная мечта — поступить в Несвижскую учительскую семинарию. Там большая библиотека, там учат играть на скрипке, семинаристы устраивают постановки, поют в хоре. Семинария представлялась Кастусю неким храмом, откуда выходят люди с факелом в руках и несут свет в темную деревню неграмотному селянину. Доходили, правда, слухи и о том, что учиться там нелегко, что преподаватели муштруют учащихся, но это не особо заботило. Наука Кастусю давалась легко, и вселяло робость лишь одно: одобрит ли его намерение отец...
Прощай, школа! Прощай, Корзун! Прощайте, дядька Евхим и тетка Антоля!
Дома хлопцев радостно встретили мать, Владик и сестрички, лишь отец озабоченно сказал:
— Школу закончили — молодцы! А что мне дальше с вами делать? Один битюг уже отирается возле хаты,— показал он на Владика.— Ладно, будет мне помощником. А куда вас пристроить? Дома всем оставаться не с руки.
— Молчал бы уж,— вмешалась мать, ставя на стол мачанку.— Пускай хлопцы перекусят с дороги, потом и поговоришь.
— Такая уж дорога — от Миколаевщины до Альбути. Я за день по лесу в пять раз больше выхожу... А прикинуть, как дальше быть, нужно, чтобы они знали, что да как. Может, кого-то в помощники к писарю, а второго даже на чугунку. Вон Аггей Милюк, братка ты мой, служит на станции Красновка в Донбассе и горя не знает. Сказал, что на покрова снова будет в Миколаевщине и может взять одного хлопца с собою... Надо будет поговорить с ним.
— Мне все равно. Могу и на чугунку,— сказал Алесь, не отрываясь от миски.
— Ладно! А ты, Костик, куда хочешь? Что молчишь? — допытывался отец.
— Нет, в писари я не пойду!
— А куда же ты пойдешь, сынок?
— Лучше уж свиней пасти, чем быть писарем!.. Вон Петрусь Грихинин рассказывал. Пошел он в волость какую-то справку взять. Так и так, говорит писарю. А тот: «Не могу написать, зубы болят». Догадался Петрусь и приносит маленькую. Писарь тогда берет ручку и говорит: «Мужик мужиком... Что бы тебе догадаться да прихватить еще хвост селедца». Пришлось Петрусю идти и за селедкой.
— А что ж ты хочешь? Волостной писарь — это, брат ого-го! Начальство! Без поклона не подходи,— толковал отец.— И не все такие обормоты, как тебе кажется.
Кастусю давно не терпелось сказать отцу о том, что у него на уме, и он тихо произнес:
— Хочу в семинарию...
— Тоже мне счастье! — махнул рукою Михал.— А что хорошего в жизни наставника? Ты подумал об этом? Ни тебе земли, ни огорода! Загонят в какую-нибудь глушь, дадут сотню чумазых огольцов — вдалбливай им грамоту в мужицкие головы. А что платят? Рублей десять, от силы шестнадцать! Где ему равняться с волостным писарем! Давай тогда лучше на телеграфиста учись. Видал Барановского, что служит на станции в Столбцах? Всё казенное. Блестящие пуговицы, фуражка с гербом, форма... И платят, поди, не хуже.