Поздняя осень. Грачи улетели,
Лес обнажился, поля опустели,
Только не сжата полоска одна...
Грустную думу наводит она.
Костик выписывал такие строки в свою тетрадку и заучивал наизусть. Жаль только, что эти стихотворения в грамматике были напечатаны не полностью и обрывались на самом интересном месте.
***
Кастусь сидит над книгой...
Заглядывает в окно месяц, бросает на пол зеленоватым отблески. Время от времени доносится с улицы гулкий треск. Это стреляет мороз. В морозных узорах на стекле Кастусь продышал глазок и нет-нет да и выглянет в него. В лунном свете хлев и гумно, утопающие в сугробах, даже сосны, запорошенные снегом, кажутся какими-то не такими, как обычно,— маленькими, приземистыми. Мерцают звезды; поблескивают, переливаются разными цветами снежинки...
Все уже спят, только мать убаюкивает на печи маленького Юзика, который сегодня никак не угомонится, и шепотом рассказывает ему какую-то сказку: про мальчика, которого до первых петухов не брал сон...
На Кастуся смотрит со стены человек с вьющимися волосами, с бакенбардами, с пестрым платком на шее. У него высокий лоб, в больших глазах раздумье и озабоченность. Это Пушкин. Портрет знаменитого русского поэта дядька Антось купил минувшей осенью в Несвиже у какого-то богомаза. Они с Кастусем смастерили дубовую раму и повесили портрет на стене, отделяющей горницу от кухни.
Кастусь долго любуется великолепием зимней ночи. Потом откладывает книгу, и сами собою рождаются, текут строки... Правда, может случиться так, что завтра перечитает он свое стихотворение и листок полетит в печь. Так бывает часто...
Когда приезжали на зимние каникулы семинаристы, Кастусь на два-три дня уходил в деревню. Интересно послушать новости, можно взять у хлопцев почитать какую- нибудь книгу. Он давно видел себя семинаристом, ему хотелось знать, как выглядит бурса, какие там, в семинарии, наставники. Наслушается разговоров обо всем этом, и легче на сердце.
Жаль, каникулы проходят быстро, семинаристы возвращаются в Несвиж, а он опять остается тосковать один. Поэтому все чаще Кастусь просил отца:
— Возьми, таточка, книжек у пани Аксени... Со стихами бери.
Михал обещает, но то забудет о просьбе сына, то неохота ему идти в дом к пану лесничему, лишний раз попадаться ему на глаза. Однажды пани Аксеня сама спросила, как поживает ее крестник (она была крестной матерью Кастуся).
— Спасибо, пани Аксеня. В семинарию готовится. Очень он просил у вас, пани, книжек со стихами, да я не посмел вас беспокоить...
— Со стихами? — удивилась жена лесничего.
— Ага, со стихами, он же сам, панечка, что-то там сочиняет.
— Пускай, пускай пишет... Может, еще один Мицкевич поэтом станет... Был такой польский поэт Адам Мицкевич. Родом из-под Новогрудка, очень мило описывал наши места, особенно озеро Свитязь. Вы, должно быть, не слышали о таком? Вот его книга.
Принес в тот день отец Кастусю два томика стихотворений Лермонтова, баллады Мицкевича на польском языке и рассказал о разговоре с крестной.
Однако долго пользоваться книгами из библиотеки лесничего Кастусю не довелось. Как-то в середине лета чуть свет прискакал верхом объездчик Ксаверий и сказал:
— Ну, Михале, пан лесничий приказал нам долго жить. Помер...
— Неужто?.. А боженьки! — всплеснула руками мать.— Кажется, такой был здоровяк...
Вскорости после смерти мужа пани Аксеня с детьми уехала к какой-то родне в Малево под Несвиж, а в доме лесничего поселился новый хозяин — пан Рачковский.
Перед отъездом из Акинчиц пани Аксеня позвала Ганну, отдала ей кое-какие обноски от своих детей и, вручая связку книг, сказала:
— А это моему крестнику. Пусть читает.
Вдова лесничего оглядела пустые стены. У окна в черной рамочке с позолоченным ободком висел небольшой портрет Адама Мицкевича. Сняла портрет, обтерла пыль:
— Вот, еще пусть одна памятка будет...
Когда повесили его рядом с портретом Пушкина, дядька Антось сказал:
— Ну, теперь, братцы, наша лесничовка богатая: целых три поэта...
— А где же третий? — повел глазами Владик.— Что-то не вижу...
— Го-го, брат, какой ты несообразительный! — засмеялся дядька.— А вон за столом!.. Может, еще и не поэт, а глядишь — выбьется... Хлопец он башковитый. Вот было бы здорово: сын лесника — поэт! Написал бы, как мы тут жили на лесниковском хлебе, как подпанки нас прижимали, а мы духом не падали...
Кастусь, слушая этот разговор, смущенно ерзал на скамье. Он никак не мог понять: всерьез говорит дядька Антось или подшучивает над ним...