Хозяева тоже ради такого случая приоделись по-праздничному. Ганна в желтой кофточке, в длинной юбке с оборками, в белом переднике, на ногах — еще девичьи ботинки. Высокий и видный Михал при полном лесниковском параде. Лицо загорелое. На голове — черная густая чуприна. Он целуется с тестем, помогает вылезти из возка бабке Крысе.
Владик с Алесем вились тут же у подвод. Дед Юрка оделил их конфетами и насыпал в карманы тыквенных семечек.
— А где же Кастусь? — спросил дед, оглядываясь.
Костик стоял у вербы и волчонком посматривал на гостей.
— Иди сюда, внучек, иди! — позвала бабка Крыся.— А какой же ты большой вырос.
Подошла мать, подтолкнула Костика.
— Иди, сынок, поздоровайся с дедом и бабулей... Дичится. У нас тут люди редко бывают,— оправдывалась она.— А так он шустрый и непоседа. День-деньской пропадает в лесу. Прибежит, схватит хлеба кус — да только его я видели. Пооцарапается, лазая по деревьям, прямо страх! Прошлым летом, я, кажись, рассказывала вам, взобрался на крышу гумна и кулём оттуда вниз. Как еще цел остался... Ну, иди, иди, Костик, дай руку деду...
Между тем на сверановской дороге показался лесник Амброжик Демидо́вич. Когда его подвода выехала из-за гумна, дед Юрка крикнул:
— Ша, киндер, губернатор едет!
Невысокий и толстый Демидович, по кличке Ку́бел, что означает — ушат, и впрямь чем-то смахивал на губернатора. Его жена Тереся — младшая сестра Михала — на ходу соскочила с воза и скорей целоваться с женщинами.
Потом приехали лесники Ясь Пальчик и Михась Радкевич. Пригнал коров дядька Антось. Последним притащился Карусь Дивак со своей Магдой — тоже сестрой Михала.
— Что ж это вы запаздываете? — спросил Михал.
— А то ты не знаешь моего недотепу,— ответила Магда.— Иной раз как с привязи сорвется, вперед других норовит, а сегодня хоть оглоблей подваживай...
— Коли ласка, гостейки, милости просим в хату! Проше, тата, проше, кума Магда,— стала приглашать гостей Ганна.
За столом бразды правления взял дед Юрка:
— Дай боже хозяину и хозяйке счастье, долю и хлеба вволю!
— Ешьте, гостейки, берите и макайте, а коли что не так — извиняйте,— приговаривала Ганна.— Давай, Яська, по-мужицки. Подцепил на вилку и тащи! А то еще режет по кусочку...
— А если ему, Пальчику, на панский манер охота? — смеялся дед Юрка.— А по-пански, по-шляхоцки получается полклецки. То ли наш, мужицкий счет — по три клецки сразу в рот...
Вскоре у мужчин за столом зашла речь о ценах на зерно, о земле, о лесниковой службе.
— Хорошо вам, кто при должности состоит,— говорил Евхим, имея в виду Михала, Амброжика и Яся Пальчика.— Работа, известно, нелегкая, но заработок верный, а мы в Миколаевщине с голодухи пухнем на песках.
— Завидовать тоже особо нечему,— ответил хозяин.— Не угодишь какому-нибудь черту — пиши пропало, загонят в самое болото или вовсе с сумой пустят... Иное дело, когда свое: пусть песок, пусть какая ни есть землица, но ты сам хозяин, сам себе пан...
— Э, шурин, не прибедняйся,— сказал Карусь Дивак.— Кусок хлеба и к хлебу у тебя есть, а что еще нужно человеку?
— Так-то оно так,— не соглашался Михал,— да все же, человече, худо сидеть на чужом суку. Бывает, тот хлеб поперек горла становится.
— Помни, Карусь,— вставил слово дед Юрка,— кто сидит на глине, тот никогда не сгине, а кто на песке, тот хоть и при малом, да при куске... Постой, браток! У тебя еще полная чарка. Пускай к Антосю...
Меж тем у женщин свой разговор, свои заботы.
— Что ж это ты, моя дороже́нькая Катеринка,— спрашивала Ганна у жены лесника Радкевича,— никак не соберешься заглянуть к нам? Скоро год, как виделись. Это ж когда было? Ага, брали осенний мед, помните?
— Будто не знаете, сколько хлопот с детьми,— отвечала молодица в вышитой кофточке.— Да еще нынче поставила кросна, думала управиться до весны, так они едва не залетовали...
— И что же ты тчешь?
— Моя ты Ганулька,— вмешалась Магда,— ты бы поглядела, каких она скатертей да рушников наткала... Фабричная работа, да и только!
— И что же за узор?
— В восемь нитов... Основа холщовая, а уток отбельный.
— Это что ж, на дощечку?
— Будет вам уже, сорочье племя, о кроснах! — вмешался Амброжик.— Неужто они не осточертели вам за зиму да весну? Лучше бы песню какую завели...
— Песню так песню,— сказала Альбина и начала свою любимую:
Ой, у полі ліпачка, пад ёю вада.
Бедная мая галованька, што долі няма.
А дзе ж доля падзелася, ці ў агні згарэла?
Калі ў агні згарэла — ляці папельцам,
Калі ў вадзе патанула — ляжы каменцам...
— Ну што ты, Альбина, заголосила, как на похоронах? — перебила ее хозяйка.— Яська! Давай твою музыку.
И, не дождавшись, пока Пальчик и дядька Антось заиграют на гребенках, запела: