— Гм, пиит выискался...— недовольно бормотнул библиотекарь.— А ты уроки выучил? Нечего глупостями заниматься! На, лучше эту читай! — швырнул учитель семинаристу «Исторические повести» Чистякова.
Однако Кастусь настоял на своем и выпросил в придачу еще томик стихотворений Кольцова.
Назавтра Богоявленский вызвал Кастуся и давай гонять по грамматике. Пока он задавал вопросы по фонетике и морфологии, хлопец отвечал хорошо: выручал учебник Говорова, который Кастусь знал назубок. Когда же перешел на синтаксис, дело застопорилось.
— Что, Мицкевич, не знаешь? А читаешь с разбором. Ви-ирши ему подавай! Вот я тебе сейчас изображу гусака...
Правда, гусака — двойку — учитель не поставил, но на сердце у Кастуся залегла обида: что ж тут плохого, что он любит читать?
Полной противоположностью Богоявленскому был классный наставник Лев Климентьевич Лычковский. Ему, крестьянскому сыну, еще в семидесятые годы удалось окончить ту же Несвижскую семинарию, а потом даже попасть в Виленский учительский институт. Выбился в люди Лычковский без всякой протекции и помощи, исключительно благодаря своим трудолюбию и упорству. Не раз на голодный желудок ложился спать, ходил с протертыми локтями, был репетитором, писцом в канцелярии. Но своего добился... Потому он любил охочих до учебы и старательных семинаристов и терпеть не мог франтов и лодырей, которых пренебрежительно называл свистунами.
Человек мягкий и доброжелательный, Лычковский, входя в класс, широко улыбался и, потирая руки, вопрошал:
— Есть ко мне какие-нибудь претензии? Нет?..
Дело в том, что классный наставник не только отвечал за успеваемость и поведение семинаристов, но и распоряжался их стипендией. Казна выплачивала каждому учащемуся в год 95 рублей, которые классный получал равными частями — в начале каждой учебной четверти. Получив 23 рубля с копейками на человека, он половину суммы сразу вносил в семинарскую артель, которая ведала столованием.
За оставшуюся сумму нужно было экипировать ученика, одеть, обуть и несколько рублей оставить про запас на непредвиденные расходы. Для учета у каждого семинариста имелась на руках личная приходно-расходная книга, куда классный заносил свои записи, на основе которых отчитывался в конце года перед директором. Надо сказать, это была нелегкая и довольно хлопотная обязанность...
В первый же день занятий Лычковский повел своих подопечных на примерку к портному Хавкину и шапочнику Гольдвассеру.
Спустя неделю-другую семинаристов-новичков было не узнать. Вместо посконных рубах и сермяжных свиток на них красовались красные сатиновые косоворотки, синие суконные брюки, черные шапки с круглым верхом, а на широкой пряжке ремня сверкали буквы «НС» — Несвижская семинария.
— Ну, стало быть, нет ко мне вопросов? — переспрашивал Лычковский.— Хорошо, начнем урок...
Семинаристы неохотно учили арифметику, геометрию и физику, которые преподавал Лычковский в подготовительном классе, и, чтобы оттянуть опрос, Петрусь Жук или Василь Хмелевский поднимали руку:
— Лев Климентьевич, а что это у вас за медали?
Ученики знали от старших хлопцев, что их классный до смешного дорожит орденами Станислава и Анны третьей степени, полученными за многолетнюю службу, и любит похвастать своим чиновничьим рангом. И Лычковский с пылом и гордостью рассказывал, за что он удостоился наград, высчитывал на пальцах, когда получит орден Владимира и чин статского советника...
Так проходило минут пятнадцать. Наконец мучитель спохватывался и раскрывал журнал:
— Алешкевич! Иди докажи нам теорему...
Слуцкий богатырь выходил к доске, морщился, хлопал глазами и... молчал.
— Ну, что ты сгорбился, как не знаю кто? Бери мел и доказывай теорему... Не выучил?
— Я... я... это у меня с перепугу,— отвечал Алексей под громовой хохот семинаристов, хорошо знавших причину «перепуга»: Алешкевича вызывали накануне и к сегодняшнему уроку он не готовился.
Несвижская бурса
Бежали дни, проходили месяцы, и вот — первые экзамены. Учащиеся подготовительного класса не знали роздыха: занимались по 6-8 уроков. После обеда осенью и весной — практические занятия по садоводству и огородничеству, зимой — гимнастика, музыка и столярное ремесло... Кастусь все время ждал чего-то необычного, интересного и загадочного, что связывалось в его представлении с семинарией. А тут царила серая будничность, надо всем витал суровый дух бурсы, монастыря и солдатской казармы. Монастырскому режиму молодой семинарист Мицкевич находил оправдание: дисциплина, конечно, нужна, иначе в семинарии не будет никакого порядка. Однако он не мог взять в толк, почему так грубо и пренебрежительно относятся педагоги к своим воспитанникам — будущим учителям. Быдло, олух, балбес, лапотник, турок — каких только кличек ни сыпалось на головы бедных семинаристов!