Весна! Весна!
Хлопцев охватило какое-то радостное возбуждение, хотелось шутить, запеть. Дыхание весны окрыляло, звало в неведомые дали. Возможно, это чувство пришло оттого, что они сорвались с привязи, дохнули простором и никто из преподавателей не видел, как разгуливают себе перед самым экзаменом пятеро семинаристов. А может быть, это просто рвались и просились на волю молодые силы, которым стало невмоготу в душных стенах семинарии...
Хлопцы миновали громадину костела, свернули по аллее направо, прошли еще немного, а потом, не сговариваясь, сели прямо на траву у дороги.
Из-за шпиля замковой башни показалась горбушка месяца, и всю округу залил серебристый свет. Он лег на зеркальную гладь озера, на грозные и величественные стены замка, на вековые дубы и клены, живописно обступившие памятник седой старины.
Где-то неподалеку крикнула сова, потом на замковой башне пробили часы.
— Бо-о-м! Бо-о-ом! — разнеслось в ночной тишине.
Семинаристы молча любовались открывшейся им сказочной картиной. Они без слов понимали друг друга, понимали песню, звучавшую в их сердцах.
— Смотрите! Светает! — показал Кастусь на восток, где поредел мрак и гасли звезды.
Когда первые лучи солнца позолотили замковые башни и верхушки деревьев, хлопцы неохотно двинулись назад в бурсу.
Новый учитель и его просьба
— Поелику-поколику... Тьфу! Очуметь можно! — С этими словами Алешкевич швырял под койку ненавистный катехизис, садился на подоконник, клал подбородок на колени и с каким-то особенным чувством заводил:
Каб то мне зранку-у
Гарэліцы шклянку-у
I тытуню люльку-у,
Дзяўчыну Ганульку-у...
Переведя дух, выходил на полную силу своего красивого голоса:
Гарэліцу піў бы,
А люльку курыў бы,
Ганульку маладзеньку
Да сябе туліў бы...
Это был сигнал бросать уроки. Семинаристы подходили к окну, обступали Алексея и пели уже хором:
Ды ты, цешча, ты, цешча мая.
Ды не солена капуста твая,
Не солена ды не квашана,
Нічым яна не закрашана...
— Ну, затянули свои мужицкие припевки,— морщил нос Стась Боровский.
— Мы все из мужиков. А ты, Стась, кто таков? — спрашивал Кастусь у долговязого семинариста с большими ушами и отвисшей губой.
— Я? Я — шляхтич, дворянин!
— Ты дворянин? — тыкал Кастусь пальцем в тошую грудь Боровского.— Если б выкопать из могилы твоего деда, так у него еще и лапти не сгнили...
Хлопцы знали, что отец Стася — бедный хуторянин из- под Своятичей — заядлый католик, а мать — православная. Чтобы поступить в семинарию, Стаею пришлось отречься от костела и пойти с матерью исповедываться в церковь. Однако он по-прежнему, стараясь угодить Христу, заботился о том, чтобы не обидеть и пана Езуса.
— Давайте «Домина»,— предлагал Самохвал, и семинаристы затягивали песню, которую особенно не любил Боровский.
Д-о-мі-на! До-омі-на! —
выводил басом Алешкевич, а все хором весело подхватывали:
Скок баба з коміна,
А дзядок за касу:
«Дай, баба, каўбасу!»
— Тихо, подшиванцы! — стучал в дверь сторож Минька.
Но хлопцев было не унять. Они переходили ко второму номеру программы: рассказывали анекдоты, побасенки, смешные истории.
— Начинай, Старик,— уступал Алешкевич место на подоконнике Кастусю Мицкевичу, обращаясь к нему по прозвищу, которое тот получил в семинарии скорее всего за то, что любил рассудительно поговорить о народной жизни и селянской доле.— Давай что-нибудь такое, чтоб аж пуп развязался...
— Жил в Миколаевщине Семка Демидович...— начинал Кастусь.— И вот что с ним приключилось. Сжал он яровые. Ячмень повязал в снопы, а овес оставил в валке. Назавтра выглянуло солнце. Семка перевернул валок и развязал снопы. Откуда ни возьмись — дождь. Снова намочил валок, а в придачу еще и снопы. Взяло Семку зло: «Эх, поймать бы того бога да отходить кнутом по пяткам и еще по одному месту, чтоб сесть не мог,— знал бы, бродяга, как делать людям во вред...»
Хлопцы хохотали.
— Ну, Старик, еще что-нибудь!
— Расскажу еще одну историю,— вошел в роль Кастусь.— Я ее от плотника Никодима Кухарчика слышал... Вот, братцы, знал человек разных небылиц, не чета мне! А еще нищий один заходил к нам в лесничовку... Так в его сказках всегда мужик перехитрит пана... Погоди, не подгоняй, тезка, сейчас вспомню... Ага!
Хлопцы сидели кто на столе, кто на койках, в дверях стояли семинаристы. из соседних комнат.
— Было это на Полесье. В лесу посреди болота приткнулась себе деревенька. Поставили в той глухой деревеньке церковь. Приехал поп служить первую обедню, собрал людей и говорит: «Смотрите же, прихожане: как начну править службу, чтоб вы только то делали, что я делать буду, и повторяли, что буду говорить...» Вот поп молится, а дьячок раздувает кадило. Да возьми и зарони попу уголек за голенище. Припекло. Что попу делать? Он — топ ногой! И все топнули. Поп еще раз — топ! И люди за ним. Потом батюшка бух на пол. Ну, все, известно, тоже. Поп задрал ногу и давай дрыгать — и все дрыгают... А уголек, будь он неладен, и не думает выпадать. Стал поп разуваться, а за ним и люди. «Хватит, дурни!» — кричит батюшка. «Хватит, дурни!» — повторяют мужики. Когда служба с грехом пополам кончилась, дьяк шепнул попу на ухо: «Ох, спортачили мы сегодня обедню, батюшка». Пропало с тех пор что-то около года, селяне спрашивают у попа: «А скоро ли, отче, будет тот праздник, когда ногами дрыгают?»