Сегодня у Кастуся новая программа, хорошо бы и одеться по-новому.
Уже в сумерках, когда Минька, постукивая деревяшкой, ходил по пустому коридору и зажигал лампы, прибежал Алесь Сенкевич:
— Пошли скорей! Можно раздобыть одежду крестьянина из-под Глуска. Тот полешук, которого мы видели на ярмарке, какой-то дальний родич моей тетке Мокриде. Он тебе даст на вечер и свитку, и все остальное.
...Зал был полнехонек. В передних рядах сидели городские тузы, офицеры с женами, преподаватели, а дальше — семинаристы, ученики прогимназии, городская молодежь.
После одноактной пьесы объявили:
— Теперь выступит крестьянин из-под Глуска. Он пришел к нам, чтобы рассказать несколько белорусских шуточных историй и прочесть свое стихотворение.
На сцене появился озабоченный мужичок-полешук средних лет. Свитка нараспашку, волосы взлохмачены, в руках недоуздок. Запустив руку в волосы, прошелся взад-вперед по сцене и наконец обратился к публике:
— Людцы добрые! А вы хоть знаете, куда я иду? Не знаете? Тогда скажу. Иду я на панский двор... А зачем? Э-э, да откуда ж вам знать. Вот слушайте! Это ж я сегодня повел пасти коня на обмежек, ну, на тот самый, где растет старый дуб, в который летось угодил перун. Спутал это я коня, а сам прилег и, не при вас будь сказано, малость задал храпака. Просыпаюсь, а коня тю-тю! Страх меня взял: а что, если волки зарезали? Иду и кличу: «Кось, кось, волчье мясо!» А тут навстречу сусед Лексей: «Твой чалый в панский овес забрел. Увидел пан и велел батракам его поймать и в хлев запереть». Что ж мне теперь делать? Скажите, родненькие!.. Не хотите помочь бедному человеку? Тогда я сам себе помогу. Пойду на панский двор!..
Тут открылся занавес. На сцене — высокое крыльцо, а на крыльце в мягком кресле сидит Алесь Станкевич и яростно дымит трубкой. Крестьянин идет и, будто бы не замечая «пана», разговаривает сам с собою:
— Если наш пан из настоящих панов, то просто так отдаст коня, а если из сермяжной шляхты или из мужиков, то сдерет рубль... О, ясный пане! Здравствуйте, паночку! — поклонился Кастусь «пану» в ноги. — Отдайте, будьте великодушны, моего коня...
— Забирай свою падаль,— не давая крестьянину договорить, гаркнул «пан». — Иди, пся крев, до дьябла!
Зал дружно зааплодировал..
— Браво! Браво! Бис! — кричал какой-то усатый штабс-капитан.
Спустя минуту хлопцы снова были на сцене. Алесь — зажиточный крестьянин, в сапогах, в жилетке, на груди — цепочка от часов. Кастусь — путник-полешук, он бос, на голове войлочная магерка набекрень, за спиной торба на посошке.
— Откуда ты, хлопча? — спрашивает крестьаннн у полешука.
— Из-за Гомля.
— А куда идешь?
— В Секеричи.
— А чего идешь-то?
— У попа там служу.
— А может, ты бы перекусил?
— Только дай.
— Поел бы, скажем, щей?
— Только мяса не жалей.
— Может, и пива налить?
— Век буду бога молить!
— А молитвы-то знаешь?
Только тут путник сообразил, что его водят за нос.
Когда хлопцы закончили сценку, кто-то из семинаристов крикнул:
— Старик, прочти стихотворение!
Задумался «поповский батрак», поправил за спиной торбу и, словно оставаясь в своей роли, стал читать. Под конец махнул рукой:
Годзе плакаць, надаела,.
Слёз не набяруся,.
Каб жа, доля, ты згарэла —
Ось жа засмяюся...
В зале воцарилась тишина. Только в первых рядах кто-то недовольно откашлялся в кулак.
— В точку, ой в точку сказали вы про нашего брата, мужика,— жал Кастусю руку крестьянин из-под Глуска, который тоже попал на семинарский вечер.— Книжечку бы вам с такими стихами.
— Будут и книги,— заверил Кастусь.
Карусь Лапоть
Перед зимними каникулами во втором классе семинаристу Мицкевичу не повезло: заболел как нарочно Ицка Хавкин и не дошил ему пальто. Но это, думалось, полбеды, можно надеть и старое. Хуже с обувкой: сапоги вконец развалились, а сапожник клялся-божился, что к отъезду сошьет новые, да тоже не успел.
А тут — где коротко, там и рвется! — перед самым рождеством вдруг ударил такой мороз, что в старом, куцем пальтишке и дырявых сапогах нечего было и думать пускаться в дорогу. Знал бы, что так получится, передал бы домой: пришлите кожух да валенки. Но было поздно. Хочешь не хочешь — пришлось Кастусю остаться в бурсе. А так хотелось повидать Алесю!.. Одно утешение: не ехали домой на каникулы Болтуть, Алешкевич и Самохвал. Ну и, конечно, книги. «Хоть почитаю вдоволь!» — рассуждал Кастусь.
Он примостился у теплой печки и взял в руки «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя. Рассказ «Сорочинская ярмарка» сразу захватил хлопца. Читал и никак не мог оторваться: улыбался, хохотал, перечитывал смешные места и в восхищении говорил: