С радостью выбежал во двор. На крыльце стоял Владик в новом кожушке, заячьей шапке, в лаптях. За спиной — увесистая торба.
Немного погодя в комнате, где жил Кастусь, собрались земляки — из Миколаевщины и ближних к ней хуторов. Никто из них не был на зимних каникулах дома, и каждому хотелось услышать новости.
— Как там наши?
— Почему мой тата не приехал? — сыпались вопросы.
— Обождите вы с вашими «почему»...— сказал Кастусь.— Сперва посмотрим, что мама прислала. И стал развязывать торбу.
Там были пирог, гречневые блины, верещака в горшочке, кольца колбасы, сало и большой каравай хлеба. По семинарскому обычаю Кастусь сразу принялся угощать друзей.
Так что нового в деревне? — допытывался Сенкевич.— Кто помер, кто женился?
— Никто, кажись... Да, правда, Адась Комаровский женился... Алесю взял...
— Какую? — Сердце у Кастуся обмерло.
— Воробьеву... Говорят, два дня свадьбу справляли...
Проводив брата, Кастусь взял скрипку и пошел в семинарию. Там, уединившись в пустом классе, играл до позднего вечера... Эх, Алеся, Алеся! Не знала и не догадывалась ты, что в тебе души не чаял один несчастный хлопец... Сидел на занятиях в семинарии и не слышал, о чем говорит учитель,— все думал о тебе...
Играл тихонько, а на сердце разливались горечь и отчаянье. Жаль было Алеси. Летом была еще вольной птахой, а сейчас? Посватался Адась, и отец с матерью долго не думали. А что думать: Комаровские пусть и не богачи, но хозяева зажиточные...
Потом он бездумно стоял у окна и смотрел, как мороз расписывает дивными узорами стекло...
Весть, принесенная Владиком, надолго выбила Кастуся из колеи. После уроков искал одиночества, на вопросы друзей отвечал рассеянно, все о чем-то думал.
— Что происходит с нашим Стариком? — добивался Сымон Самохвал.— Не влюбился ли случаем?
Кастусь отмалчивался и только ночью, когда семинаристы спали, давал волю своим чувствам:
Никому не скажу
О печали своей.
Пусть не слышит никто
Грустной песни моей.
Весною, когда на деревьях проклюнулись желтоватые нежные листочки, а в воздухе запахло теплом, Кастуся потянуло домой. Учеба не шла в голову, писать тоже не хотелось, он слонялся из угла в угол, не находя себе места.
— Что-то наш Карусь Лапоть снова приуныл,— говорили хлопцы.
В субботу Кастусь отпросился у классного, взял под мышку скрипку и пешим ходом двинул в Альбуть. Хотя до Гавезны удалось подъехать, все равно дорога оказалась долгой: в Новом Свержене был поздно вечером. Не ночевать же — пошел дальше. Миновав Сверженскую гряду, присел на пеньке в знакомом лесу...
Ночь была темная, лишь где-то в стороне Мира время от времени вспыхивали молнии. Глухо шумел лес. У Немана, на Халаимовских сенокосах, кричали дикие гуси, бухала выпь, где-то совсем близко подавал голос куличок. Кастусь вслушивался в ночные звуки, вдыхал знакомые запахи леса, земли, первых весенних цветов. Все здесь такое родное, близкое сердцу: каждая тропинка, каждое дерево, каждый пенек... А через год предстоит распрощаться с этими местами и ехать в незнакомую школу, где его встретит шумливая детвора...
Сперва на плотине, а потом по мосту гулко протарахтела подвода. Это словно пробудило Кастуся, он поднялся и пошел по дорожке, что вела через перелаз к лесничовке.
Дома спали. За хлевом залилась лаем и тут же, узнав Кастуся, кинулась ластиться Такса. Подошел к окну, хотел постучаться, но передумал. Сел на жердь прясла, достал из футляра скрипку...
Была это песня о том, как болит юное сердце, о порывах души, о великой несправедливости, царящей на свете... Играл, пока в сенях не громыхнул засов и не послышался голос дядьки Антося:
— Это ты, Кастусёк, тут пиликаешь?
В ответ Кастусь врезал марш.
— А я думаю,— вышел на крыльцо дядька,— лежу и думаю: приснилось это мне или впрямь кто-то играет? И почему Такса забрехала и смолкла? Не иначе кто-то из своих, домашних, идет, тюкнуло мне...
***
— Что ж это ты, сынку, неважно выглядишь? — допытывалась мать, ставя на стол любимое блюдо Кастуся — гречневые блины с мачанкой-верещакой.
К столу подсели Алена и Юзик.
— Вы же, детки, ели недавно,— сказала мать.— Пускай Костик спокойно позавтракает... Вы ему только мешаете, в сами не голодны.
— Ничего, мама. Никто мне не мешает... Даже веселее вместе.
Маленькие Алена и Юзик на все утро взяли старшего брата под свою опеку: водили его в «зверинец», где подрастала дикая козочка, показывали свои игрушки.
— А вы хоть угостили Кастуся первой весенней слезкой? — входя в хату, спросил дядька Антось.
Ничего не говоря, Аленка бросилась в кладовку и принесла кружку березового сока. Кастусь пил березовик, настоенный на хлебных корках, и на него вдруг дохнуло далеким беззаботным детством. Пришла на память смешная история с клецками, которые сварил однажды дядька Антось в березовом соке...