Далеко за полночь звенели бокалы, звучали речи и тосты, играла музыка. Захмелевший Лычковский целовался на прощанье со своими питомцами.
Кастусь несколько раз отвечал на тосты за успешное окончание учебы, за удачу на литературной ниве. Однако на душе было невесело. Его тяготили крики и шум, мелькание лиц, музыка. Хотелось скорее в Альбуть, чтобы там в уединении, под успокаивающий гомон елей и сосен собраться с мыслями.
— Что, Старик, закручинился? — подошли к нему Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал.
— Айда, хлопцы, прогуляемся! — предложил Кастусь.
Земляки остановились в конце коридора у раскрытого окна. Тянул свежий ветерок. Ярко горели звезды. В темноте глухо шумели тополя.
— Костик и Сымон! Поклянемся всегда оставаться друзьями! — нарушил долгое молчание Алесь, который не столько был под хмельком, сколько в радостном возбуждении.— Поклянемся, что будем дорожить дружбой, делиться своим счастьем и горем. Поклянемся служить народу, бороться за его лучшую долю!
— Клянемся! Клянемся! — вторили ему Кастусь и Сымон.
На востоке, за Слуцкими воротами, светлело небо, где-то в стороне Клецка вспыхивали далекие зарницы.
Занимался новый день...
КНИГА ВТОРАЯ
Неспокойное лето
Если бы кто-нибудь из домашних спросил у Кастуся, отчего ему не сидится в Альбути, он, пожалуй, ничего толком не мог бы ответить. Разумеется, ни мать, ни отец, ни дядька Антось не задавали таких вопросов. Возможно, потому, что он, Кастусь, был тут, в глухой лесничовке, уже только гостем, а может, они просто догадывались о причинах его тревоги и беспокойства.
Будущего учителя не загружали работой, но Кастусь сам брал косу и шел, не отставая, прокос в прокос с дядькой Антосем и Владиком. Так же, как все, гнулся с серпом, когда пришла пора жать рожь и ячмень.
— Передохни, сынок! — говорила иногда мать.
— А чем я, мама, лучше других? — отвечал Кастусь и еще пуще старался: пусть не думают, что он слабак или неумека.
Сам Кастусь ловил себя на том, что с ним происходит нечто странное: исчезли обычные бодрость и приподнятость, не хотелось ни читать, ни писать. Если не было по дому и в поле срочной работы, он брал лукошко и на целый день уходил в лес.
Лето выдалось довольно сухое, ночи были холодные, поэтому случалось возвращаться с пустым лукошком. А он же, Кастусь, знал в округе все грибные места! Наконец высыпали лисички, то здесь, то там стали попадаться боровички. Это хоть как-то оправдывало перед домашними его лесные вылазки. Впрочем, все хорошо понимали, что Кастуся влекут в лес не грибы. Просто надо хлопцу побыть одному, бывает такое.
Потом Кастусь зачастил в Миколаевщину. Он и прежде ходил в село, обычно — в субботу после обеда, чтобы вернуться назавтра поздно вечером или утречком в понедельник. А теперь уходил чуть ли не каждый день.
Дело в том, что в селе собралось ни много ни мало десятка два учителей. Была у них своя штаб-квартира — в хате родителей бывшего «дарэктора» Яськи Базылёва. Сам Иван Васильевич уже несколько лет учительствовал в Беларучах под Минском и каждый год приезжал в родную Миколаевщину. Чтобы не мешать домашним, когда соберутся друзья, он занимал на все лето чулан. Там было прохладно, тихо и стоял приятный полумрак. Под вечер в будни, а в воскресенье и днем в чулан к Пташке (так прозвали Яську друзья за маленький рост и мелодичный голос) приходили учителя из местных — Антон Мороз, Тимофей Комаровский, Игнат Мицкевич, Михал Демидович. Наведывался Александр Фурсевич из Головенчиц. Были в числе посетителей семинаристы Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал. Вчерашние семинаристы, нынешней осенью они должны были разъехаться по школам и ждали назначения. Частым и желанным гостем был тут и Кастусь Мицкевич.
— A-а, Старик, ну, здравствуй!
— Как настроение?
— Никак свою несвижанку не забудешь?
— Не кисни, браток! Выше нос! — радостно встречали Кастуся молодые учителя, отлично знавшие, что никакой несвижанки у него не было.
И в чуланчике начиналась задушевная беседа. Обсуждению подвергалось все подряд, начиная от местных новостей и кончая событиями государственного масштаба. У каждого были свой взгляд, свое мнение. Учителя умели и любили спорить.
— Министр внутренних дел Плеве — это, братцы, сила,— начинал Тимофей Комаровский.— Он наведет порядок. Железная рука!
— Если б ты сказал, что он — голова...— возражал Антон Мороз.— У этих чинодралов, какого бы они ранга ни были, все сводится к тому, чтобы душить и держать в узде народ.
— Государственные интересы этого требуют,— доказывал Комаровский.
— А чтобы крестьянин получил землю и хоть кое-какие знания, этого государственные интересы не требуют? — вмешивался в спор Кастусь.— Забывают все эти министры, что начался двадцатый век, что народ рано или поздно скажет свое слово. Нынешнее положение не вечно, народ проснется, и мы, учителя, должны ему в этом помочи.