Чтобы малость развеяться и скоротать время, Кастусь на несколько дней пустился в другую дорогу — вместе с отцом и дядькой Антоном поехал на Слутчину: там в деревне со странным названием Смальгавок продавалась земля. Надо было посмотреть, что да как.
Эта поездка намечалась давно, да старшим все не выпадало оторваться от дома: только отсеялись, как подоспел сенокос, а там и жатва...
Поначалу один Михал жил мыслью о том райском уголке неподалеку от Слуцка. Он первым заводил обычно разговор о земле, когда все домашние собирались за столом, вслух рассуждал и прикидывал, что там выгоднее посеять — жито или пшеницу, какой садить сад: больше яблонь или груш. Понемногу в эти планы и прикидки втянулся и дядька Антось. В будни мужчины виделись мало: отец вечно в обходе, дядька Антось — в поле. Зато в воскресные дни братьям удавалось наговориться вволю. Они в этих своих беседах заходили порою так далеко, что даже обсуждали, как будут рубить на новом месте хату — в немецкий угол или в обычный. Однажды мать не утерпела и набросилась на них:
— Поехали бы да посмотрели ту землю, чем воду в ступе толочь, как Петрусёва Альбина у колодца.
— Съездим,— ответил Михал.— Дай вот управиться с жатвой.
Михалов тесть — Юрка Лёсик — не только согласился дать в дорогу свой возок на железном ходу, но и сам вызвался поехать посмотреть ту хваленую землю. Как только привезли с поля последний сноп, дядька Антось подался к Юрке в Миколаевщину договариваться о дне выезда. Михал с Антосем хотели выехать в среду, чтобы в четверг попасть в Копыле на ярмарку. У них был свой расчет: прицениться к молодому хорошему коню. Сивак был вынослив и не так уж стар, да росточком маловат. На новом месте, где, говорят, земли тяжелые, он, чего доброго, и плуга не потащит. А там же и строиться надо будет, лес возить на хату, хлев и гумно. В общем, как ни возьми, с какой стороны ни подступись, выходило, что надо разживаться если не каким-нибудь там богатырем, то все конем получше, чем Сивак.
Дядька Антось в тот же день прикатил из деревни в ладном возке, но без Юрки. Привез только Кастуся, который ходил провожать Яську Базылёва. Тот уезжал в свои Беларучи. У старого Лёсика сыскалось какое-то срочное дело, и он не мог поехать ни в эту, ни в следующую среду. Братья так уже настроились, что не стали ждать Лёсика: скоро сеять озимые, а там дожди начнутся. Если ехать, то только сейчас.
За вечер осмотрели возок, подмазали колеса, насыпали торбу овса, бросили в кошовку лугового сена и клевера: мягче будет ехать да понадобится и Сиваку задать — дорога немалая, считай, под сотню верст в один конец.
— Кастусь, может, и тебе охота проехаться с нами? — спросил отец.
— А что ж,— подумав, ответил тот.— Может, за эти дни и назначение придет... Да и на Слутчину интересно глянуть. Я ведь дальше Несвижа нигде не бывал.
Выехали в среду после завтрака. Мать напекла гречневых блинов, положила в торбу каравай хлеба, по куску сала и ветчины. Мужчины вырядились во все покупное, дядька Антось, ходивший обычно в лаптях, обул сапоги: как-никак на люди ехать.
Отец с дядькой Антосем уселись позади, Кастусь взял вожжи — и тронулись со двора.
— В добрый час! С богом! — промолвил дядька Антось.
Вдруг материн крик:
— Обождите, обождите! Чуть не забыла.
Кастусь придержал коня. Мать проворно взбежала на крыльцо, схватила ведро, зачерпнула воды в крнничке и, как ведется у добрых людей, с «полным» перешла дорогу. На счастье!
По дороге Кастусь снова увидел краснокаменное здание семинарии: ехали через Несвиж, отец и дядька Антось хотели передать знакомым из числа панских приближенных кое-какие гостинцы — мешочек орехов, низку сушеных грибов, свежей рыбки. Кинешь позади — найдешь впереди! Недавний семинарист мысленно послал прощальный поклон дому, который четыре года был ему родным, где жила дружная и веселая семья хлопцев. Уж как муштровали учителя семинаристов, как издевались над ними, как давили из них масло, чтобы из сырой мужицкой глины вылепить опору для царя, «отечества» и церкви. Не тут-то было!
Не каждый поддавался на то, чтобы из него сделали казенного и cухого чиновника. Конечно, иногда приходилось нелегко, когда шпиговали чуждой и мудреной ерундистикой, однако, что ни говори, немало и доброго, толкового осталось у тебя в голове.