Но вот поезд вырвался на песчаный бугор, где стояло здание станции и поодаль — крестьянские хатки. Это и был разъезд Любашево. Кастусь с сундучком в руке и самоваром под мышкой спрыгнул с подножки. Оставив вещи на станции и расспросив дорогу, резво пустился в путь. Подгоняли наступающий вечер и мелкий холодный дождь. Хорошо, что идти было не так далеко: какой-нибудь километр по шпалам, а там свернуть на старый большак, обсаженный деревьями, и все прямо, пока не покажется при дороге хата из двух половин. В одной живет лесник, вторую — сдает под школу. Там же квартирует и учитель.
Темнело, когда Кастусь отворил калитку и ступил на просторный двор.
— Нет, нету наставника,— поднялась с чурбачка моложавая женщина, чистившая на крыльце картошку.
Когда же Кастусь сказал, что они с Алесем земляки и что он едет учителем в Люсино, хозяйка проворно смахнула с фартука очистки в корзину и пригласила гостя в боковушку, где жил Фурсевич.
— Панич с Лукашом поехали в лес. Там где-то мой напал на место — опята пошли. Они скоро будут.
Не успел Кастусь осмотреться, как перед ним стояла кружка парного молока.
Алесь и хозяин вернулись поздно вечером. Хозяйка дважды приходила поговорить с Кастусем и все недоумевала, почему так долго нет грибников.
— Вот кого не ждал в гости! — заключил Фурсевич Кастуся в объятия.— Каким ветром?
— Еду к тебе в преемники, а проще сказать — на твое место.
— Неужели в Люсино?
— Смотри, если не веришь,— протянул Кастусь свое назначение.
— Что тебе сказать? Не завидую. А впрочем, ничего страшного. Два года я там отбарабанил. Конечно, глушь, но и там люди живут. Скажу по секрету: девчата там есть... И собою хороши, и умницы. Сам увидишь, и как знать, может, найдется и такая, что завладеет твоим сердцем.
Глушь-то глушь, а детей в школу собиралось больше, чем здесь. Школа там уже давно, а тут — недавно, даже своего здания, как видишь, еще нет... Ну, хватит о школьных делах, сейчас ты у меня гость. Нежданный и дорогой гость.
Фурсевич принялся собирать со стола книги, потом подошел и хлопнул Кастуся по плечу:
— А ты молодец, угадал, когда заглянуть. Поехали мы с Лукашом по опята, а привезли не только грибов — еще и вепря посчастливилось завалить. Не веришь? Завтра отведаешь! Ну и глаз у лесника: с первого выстрела спляжил зверюгу. Второй раз — уже в голову, чтоб не ровен час не бросился. Здоровенный! Чуть подняли вдвоем. Так что никуда ты завтра не поедешь! Нет, и слышать не хочу! Побываешь у меня на уроках, посмотришь да послушаешь, как я с детворой воюю...
Пока Алесь делился с другом первыми впечатлениями от работы на новом месте и вспоминал люсинских знакомых, на столе появились миска горячей бульбы, тарелка боровичков, горлач простокваши и еще то-другое. Долги осенние вечера, но дружеская беседа у хлопцев затянулась далеко за полночь...
Назавтра утром, как и было условлено, Кастусь пошел на уроки к Фурсевичу. Сел за последнюю парту и весь превратился в слух. Алесь вел уроки в хорошо отработанном темпе: одни ученики писали, другие — решали задачи, третьи — читали. Сам он сосредоточил внимание на первоклассниках, причем не столько добивался от них знаний, сколько приучал к школе и книге. Каждого новичка знал по имени, со всеми был ласков. Если у малыша что-нибудь не получалось или тот неправильно отвечал, Алесь не повышал голоса, а подходил к нему, клал руку на плечо и подбадривал:
— А ты подумай, не торопись, не бойся...
Разговаривая с одним учеником, Алесь не спускал глаз с остальных: одному одобрительно кивнет («Молодчина, и сегодня первым решил задачу!»), другому погрозит пальцем:
— Сергей, пожалей глаза, а то как у зайца станут. У тебя есть своя тетрадка.
Особенно понравилось Кастусю, как Алесь провел урок чтения по рассказу Ушинского «Слепая лошадь». Он коротко дал понять, о чем хотел сказать автор своим рассказом, разъяснил значение русских слов, которых не знали в полесской деревне. Потом встал у стола, взял в руку учебник и начал читать — тихо, но с подъемом и с какой-то особой задушевностью. Кастусь был очевидцем того, как Фурсевич очаровывал, брал в плен детские сердца. Сначала в классе не все слушали его чтение: кто-то решал задачи, кто-то писал. Но вскоре воцарилась тишина, даже старшие ребята, которые сами читали этот рассказ и знали его почти наизусть, жадно ловили каждое слово учителя. И что еще удивительно: сам Фурсевич так увлекся чтением, что на лице его разлилась радостная улыбка, оно обрело какую-то одухотворенную красоту.