На все события и явления полешук смотрел по-своему, сквозь призму многовековой традиции, в которой запечатлелась его вера в добрые и злые силы. Жить на свете надо так, чтобы и бога славить, и черта не прогневать. Все хорошее на свете — от бога, все плохое — от черта. Но если найти подход к нечистому, умело с ним жить, знать его зловредную натуру, то можно с ним поладить и он уже будет не страшен. Так смотрела на мироздание, в частности, бабка Марья...
Уже на первом месяце своего пребывания в этой полесской глуши Кастусь сделал запись в тетрадке, на обложке которой было старательно выведено: «Деревня Люсино». Писал сначала по-русски, и вступительная часть далась ему сравнительно легко. Это было общее географическое описание деревни и ее окрестностей. Но когда перешел к записи легенд, объяснявших происхождение названий Яшукова гора и Шведова гора, возникли неожиданные трудности. В русском пересказе легенд пропадал характерный полешукскин колорит, то своеобразное восприятие событий далекого прошлого, что отложилось в сознании именно здешнего жителя, и точная передача языка, очевидно, была тут немаловажным фактором.
Но местным говором Кастусь еще как следует не овладел, да и ухо его, привычное к речи родного Наднеманья, не все принимало в полешукеком диалекте...
Еще больше трудностей встало перед Кастусем, когда он взялся за большое прозаическое произведение из жизни учителей. Писал его тоже по-русски, назвал «Один из сотни», а позднее — «Школьный труженик». В основу задуманной повести были положены собственные впечатления: приезд в Люсино, первые шаги на учительском поприще. Михал Андреевич Сошкин — это сам Кастусь Мицкевич. Своего героя автор щедро наделял собственными чувствами, собственным восприятием окружающего. Назвав себя Сошкиным. Кастусь хотел взглянуть на самого себя и на свою деятельность как бы со стороны и с отдаления. Но как тут было обойтись без показа внешней среды, детей? Естественно, в это все и уперлось. Если описательные моменты, пейзажные зарисовки становились в строку повести легко, то с диалогом творилось что-то несуразное. На первых порах взрослые и дети говорили у него по-русски, и тогда терялся не только колорит, но и вся соль, весь своеобразный юмор. Диалог получался сухим, неинтересным и бесцветным. Тогда он давал простор местной речи — и всё оживало. Но возникала другая опасность: вещь распадалась на части, из которых одна писалась по-русски, вторая — на местном диалекте, и органической связи между ними не получалось. Автор чувствовал это.
Другое дело, когда Кастусь брался за белорусские стихи. Тут все становилось на свои места, строка звучала легко и естественно.
Служыў тады я ў пана,
Якраз пайшоў год на Яна.
Сеў пад дубам адпачыць,
Аж тут чорт бяжыць...
Так начиналась небольшая поэмка «Страх». Начал он писать ее под впечатлением преданий о привидениях и оборотнях, которых наслышался дома от дядьки Антося и уже здесь от сторожихи — бабки Марьи. Эх, не знала старая, что было у учителя на уме, когда он допытывался о проделках и ухищрениях нечистой силы.
Смерть отца
На рождество Кастусь съездил проведать своих. В Альбути никаких особых новостей не было, жизнь там шла привычной колеей. Одно только тревожило всю семью: в лесничестве ходили слухи, будто пан Рачковский собирается перебросить Михала в Темные Ляды. Место там неплохое, лесничовка тоже — в ней когда-то жили смолокуры, но никому не хотелось бросать насиженный и обжитой угол, где все стало таким близким и дорогим. Не зря сказано, что на одном месте и камень обрастает. А что уж говорить о хозяйстве лесника, привязанного к своему клочку земли, который кормит его семью. К тому же Альбуть есть Альбуть: землицы порядочно и она уже обихожена, сена скотине вволю, рыбы сколько хочешь, грибов и ягод хоть завались. Не последнее дело и устоявшийся лад жизни. Там, в Темных Лядах, возможно, будет и не хуже, но все нужно начинать сначала.
С другой стороны, снявшись с места, пожалуй, легче будет перебраться туда, в Смальгавок, где ждет их сторгованная уже земля. Своя земля! Было и такое соображение: если насядут лесничий с Абрицким, то весною Владик и мать с младшими подадутся в Темные Ляды, а Михал с Антосем помогут им там устроиться да и поедут засевать новую землю. Надо же там, в Смальгавоке, обживаться и пускать корни: засеять поле, поставить какое ни есть гумно, чтоб было куда свозить хлеб, и приниматься за хату. Известно, нелегко и даже страшновато бросать родной угол, знакомых, всю родню и тащиться куда-то на край света. Но там ждет их своя земелька, да какая земелька — не чета наднеманским пескам. Да уже сделан и первый шаг: дядька Антось успел осенью посеять жито. Теперь только служи ей, и земля щедро отплатит...