Дядька долго присматривался к тому месту, где недавно было гнездо, чесал потылицу, потом сказал Костику:
— Подержи-ка, хлопче, этих малышей... Мы сейчас подремонтируем их хатку. А ты, Алесь, скокни принеси проволочную сеточку, что лежит в кладовке...
И дядька принялся собирать кусочки разрушенного гнезда. Потом взял принесенную Алесем сетку, вогнул ее и стал старательно, кусочек к кусочку складывать гнездо. Благо оно упало на траву и не развалилось совсем. Устлал дно паклей, собрал перышки...
Дети во все глаза смотрели, как дядька чинит птичье жилище. Наконец он приставил лестницу, водворил гнездо на место и положил в него птенчиков.
— Вот вам, мелюзга, и новая хатка,— сказал дядька, приколачивая сетку с гнездом к стене гвоздочками.
Ласточки сделали несколько кругов над подворьем, пролетели возле самого гнезда, но сесть в него не осмелились.
— Пойдемте, дети. Не будем отпугивать птиц. Пусть освоятся. А уж там что будет, то и будет,— позвал дядька хлопцев в хату.
Ласточки долго еще не отваживались заглянуть в свое гнездо. Наконец одна из них, не в силах, видно, слышать призывные голоса малышей, юркнула на миг в новую хатку и — скорей назад. Она словно проверяла, хорошо ли закреплено гнездо...
Еще через полчаса ласточки, как будто ничего и не случилось, таскали в гнездо корм своим деткам.
Грехи
Внешний мир, ограниченный лесничовкой и полем, упиравшимся с одной стороны в лес, а с другой — в княжеские луга, постепенно расступался. Костик уже знал, что вслед за зимою наступает весна, за весной придет лето, мог перечислить дни недели. Но у него в сознании все укладывалось как-то по-своему. Воскресенье представлялось ему не просто праздничным днем недели, а катушкой белых ниток, вторник — фабричным клеймом, которое он видел на донце чашки, суббота — вкусной мягкой булкой, какие приносил отец из корчмы.
Знал он и о том, что, помимо их лесничовки, Сверенова, Акинчиц и Миколаевщины, есть еще Несвиж, Слуцк, а где-то далеко, чуть ли не на самом краю света,— Вильно и Минск. В Миколаевщину он уже несколько раз ездил с отцом. Там на песчаном берегу большой реки стоит множество таких же хат, как их лесничовка.
А Несвиж представлялся ему всем деревням деревней. Владик, дважды побывавший в Несвиже с дядькой Антосем, рассказывал, что дома там кирпичные, большие и высокие, а один так и вовсе подпирает небо — как береза, что растет возле их гумна. Костик не раз, глядя на ту березу, добивался у дядьки Антося:
— Неужто бывают такие высокие дома?
Дядька тоже смерил глазами березу и раздумчиво сказал:
— А лихонько его знает, может, замок и повыше будет... Конечно, выше. Башня надо всем парком возвышается...
Костик постепенно примирялся с мыслью, что там, в Несвиже, такие высокие дома. Ничего удивительного! Там живет князь, владеющий всем окрест. Все леса, как окинуть глазом, княжеские. Поля, что начинаются от Сверенова и тянутся под Свержень, Засулье и Колосове,— княжеские. Луга — тоже. Лесничовка, в которой они живут, княжеская. Всё, всё вокруг княжеское!..
Только небо, видно, князю не принадлежит. И то лишь потому, что там живет бог — самый сердитый, самый богатый и самый пронырливый человек. Возможно, бог и не человек, но он, как говорят старики, ходит повсюду, все видит и все, если захочет, может сделать. Попробуй только прогневать или обмануть его! Беды не оберешься...
Так думал Костик о боге, которому изо дня в день заставляли молиться и отец, и мать, и дядька Антось. Садишься за стол — молись, спать ложишься — молись. В пост не ешь скоромного — грех!
Дети побаивались бога, хмуро глядевшего с икон в красном углу. Побаивался его и Костик.
Этого нельзя сказать о Владике. До рождества он учился в Микодаевщине и, по словам дядьки Антося, побывал в людях. Как-то утром, когда перед тем, как сесть за стол, хлопцы повторяли за дядькой «Отче наш», Владик вполголоса затянул:
У імя ойца, духа
Ёсць на печы саладуха,
Трэба на печ узлезці,
Саладуху з'есці...
— Ты что это, грешник? Ишь ты его, чему в школе выучился! — припечатала мать к Владиковой спине веник.
А спустя несколько дней, в самый пост перед пасхой, Владик выскочил из кладовки и шепотом спросил:
— Где мама?
— Пошла, видно, в лавку.
— Так иди сюда. Дам что-то. Вот! — И Владик сунул в руку братишке кусок вяленой колбасы.
— Владя, пост ведь,— перепугался Костик.— Нас бог накажет.
— Не бойся, ешь,— не переставая жевать, поучал Владик. — Тут темно, бог не увидит... Только маме ничего не говори.