Кастусь вернулся в Люсино не один — с Юзей, и долго еще жил домашними впечатлениями, которые не развеяла даже встреча с Ядвисей. Бабка Марья сразу заметила:
— Что это, паничок, какой-то ты озабоченный приехал из дому? Не ладится там что-нибудь?
— И ладится, и не ладится,— уклонился от ответа Кастусь.— Трудно, бабка, жить на этом свете.
— Ничего, хлопец, у вас все хорошее еще впереди. Я знаю, что вас ждет счастье и что быть вам большим человеком...
— Откуда вы, бабка, знаете!
— Знаю! Когда-нибудь вспомнишь, голубок, что правду говорила знахарка Марья. О-го-о! — закатила старуха глаза и покачала головой.— Большим будешь человеком. Чует мое сердце! Дожить бы мне до той поры, пришла бы и напомнила паничу...
Кастусь усмехался.
— Смейтесь, смейтесь себе, и все-таки не раз вспомните люсинскую сторожиху...
Кроме всего, что было связано с домом, у Кастуся появилась еще одна забота. Двенадцатилетняя сестренка Юзя, выросшая в Альбути и никогда еще не разлучавшаяся с мамой, тосковала по дому, просила, чтобы Кастусь отвез ее обратно. Хуже всего, что она стеснялась идти в класс, а все сидела и хныкала у окна. Бабка Марья и так пыталась к ней подойти, и этак: то семечек тыквенных принесет, то орехов, а вечером заберет к себе, на теплую печь, и рассказывает сказки. Вскоре Юзя нашла себе занятия: чистила картошку, пекла гречневые блины-пампушки. Потом Кастусь стал задавать ей решать примеры и задачи, списывать упражнения (читала сестра хорошо), но все же еще долго Юзя не ходила в школу, а занималась дома.
Зима в тот год выдалась не такая и холодная, но очень снежная. Мело и мело, днем и ночью, заметало все тропки и дорожки. Надо было съездить в волость по делам, да где там. Пусть немного поутихнет метель и люди проложат санный путь. Тогда можно будет показаться на глаза начальству.
В один из таких дней, когда вьюга особенно разыгралась («Добрый хозяин и собаку на двор не выгонит»), на крыльце школы кто-то громко забухал сапогами, обивая снег. Кастусь, который вел урок, подумал, что кто-нибудь приехал из волости, потому что Юзя приотворила дверь и позвала его.
— Кто там? — спросил Кастусь.
— Не знаю,— пожала плечами Юзя.
На кухне весело скакал на одной ноге и растирал багровое ухо — Кастусь даже не поверил своим глазам — его семинарский приятель Костя Болтуть. Хлопцы радостно обнялись.
— Ты знаешь, Кастусь, что твой гость голоден, как волк, и продрог, как тютька?
Уже за столом Болтуть рассказал, что скучал он, скучал один в своем Погосте-Загородском, а потом и надумал подскочить в гости. Что за Погост? А тот, что между Логишином и Лунинцем, по прямой не так и далеко от Люсина, верст пятьдесят. Знакомый фельдшер подвез на станцию в Лунино, а там поездом добирался, и даже на разъезде в Люсино поезд против правил остановился. Вот только пока в деревню попал, чуть богу душу не отдал...
Если Фурсевич был всегда серьезен и сдержан в выражении чувств, то о Болтуте этого никак не скажешь. Весельчак и пересмешник, завзятый плясун и отменный певец. С ним не соскучишься ни в мужской компании, ни тем более в женской, всюду он заводила: в пульку ли переброситься, или застолье организовать. Ловок был рассказывать анекдоты про царя и царицу. А если ко всему этому добавить, что был он высок ростом и красив, со вкусом одевался, то станет понятно, что этого сельского учителя трудно было удержать на школьной привязи.
Болтуть много читал, интересовался литературой, внимательно следил в семинарии за первыми творческими шагами Кастуся Мицкевича. Это ему семинарский поэт подарил на память целую тетрадку своих русских и белорусских стихов. Потому нечего удивляться, что, мало-мальски обогревшись и перекусив, гость попросил хозяина почитать его новые стихи.
— Давай, Старик, прочти, что ты высидел в полесской глуши.
— Мало написал,— признался Кастусь.— То школа время отнимает, то нет настроения.
— Ну-ну, не прибедняйся.
Кастусь, зная, что от Болтутя не отвяжешься, достал из ящика стола тетрадку с черновыми набросками поэмы «Яшукова гора» и начал читать:
Паны жывуць, не знаюць гора.
Мужык, як кінуты на мора
У стары човен і разбіты,
А вецер моцны і сярдзіты
Шуміць, бушуе і раве...
— Может, стоило бы социальный момент прояснить и усилить.— высказал свое мнение Болтуть, когда Кастусь дочитал поэму.— Идти вслед за легендой — этого мало. Тебе надо познакомиться с такой вот литературой.— И гость выложил на стол несколько зачитанных тощих брошюрок.
Кастусь взял верхнюю книжицу в синей обложке; «Правдивый рассказ, откуда и куда идут мужицкие денежки». И еще: «Лютня» — сборник революционныз песен, «Лиса Патрикеевна». Это были нелегальные, по большей части женевские издания русских народовольцев. Была одна и белорусская — «Пра багацтва ды беднасць»,— тоже изданная в Женеве в 1881 году. Нет, таких брошюрок люсинский учитель и в глаза не видывал.