— Мама, но и тут нам житья не будет,— вставил слово Владик.— Рачок, будь он неладен, увидите, не даст нам дышать спокойно. Помните, что он тате сказал, когда тот попросил продать лесу на хату? «Если на домовину, то и даром дам, а на хату не продам ни одного комля»,— вот что он сказал. А батька отслужил Радзивиллу и его подпанкам больше двадцати лет. И что выслужил? Фигу с маком!.. То же самое и я получу. Вернее сказать, уже получил. Ну, обождали бы, дали этот год посидеть еще в Альбути. Мы такое горе пережили, отца похоронили... Так нет же! Рачковский вызвал, глядит зверем: «Чтоб через неделю был в Темных Лядах!» Я было заикнулся: «Паночку, родненький, у нас и так беда, осиротели, сжальтесь...» Где там! Еще орать начал, грозить: «Чтоб через семь дней был на новом месте, а нет, так...» Чтоб у него семь чирьев выскочило на мягком месте!..
— Значит, ты, Владик, за то, чтобы переезжать? — уточнил Кастусь.— А вы, дядька Антось?
— Что мне сказать? — поскреб потылицу дядька Антось.— Мать права. Нелегко, ох нелегко будет начинать на новом месте. Хлопот и горя хватим... Но и Владик тоже прав. Не будет нам жизни на панском хлебе, если здесь останемся. Собачья у лесника служба: и акинчицкому начальству надо угодить, и людей не обидеть, в гнев не ввести. Видели, как батьке доставалось? Скажу одно: мне век доживать с вами. Куда вы — туда и я... Если и не поедем в Смальгавок, все равно надо собираться туда — поле засеять. Через недельку поеду, засею и скажу людям, что будем продавать землю...
— А как ты считаешь? — обратилась мать к Кастусю.— Видишь, никак не дойдем до толку, что нам делать и как делать...
— Если вы, мама, не хотите ехать в Смальгавок, а Владик говорит, что, мол, трудно угодить каждому подпанку, значит, надо искать что-то третье. Ну, скажем, ту землю продать, а поспрошать тут, поближе... Тата все время думали о том, как бы бросить лесниковский хлеб да сесть на своей земле. Не суждено ему было... Значит, нам надо этого добиваться... До каких пор жить на привязи, ходить на задних лапках перед Абрицким?..
Дети давно спали, а за столом все продолжался разговор. Зашла речь о Смолярне, где лесничовка и хлев требовали ремонта.
— Не надо только падать духом,— сказал дядька Антось.— За лето и осень все подлатаем, крышу в хлеву перекроем, а для хаты вторые рамы свяжем. Дал бы бог здоровья...
Спать Кастусь лег в сенях. Накрылся тяжелым одеялом-куделянкой и стал дожидаться дядьку Антося. А того все нет и нет. Где-то в кладовке скреблись мыши, потом, видно, крыса пробежала под кроватью. Наконец тихонько скрипнула дверь.
— Спишь?
— Нет.
— Ты хотел, чтоб я рассказал про батьку,— присел на кровать дядька Антось.— Он бы еще жил, да нашлись такие, что помогли ему переселиться в Теребежи. Слушай... Как-то шел Михал из Акинчиц, заглянул к тетке Хруме и малость клюкнул. Ну, бредет себе тропочкой, мурлычет что-то под нос, и только вошел в ельник, тут его и огрели чем-то по голове. Рассказывал: лежит он на снегу и как сквозь сон слышит — двое топчут его ногами. Один был в чуках, а второй в сапогах. Потом он впал в беспамятство. Пришел в себя от холода, шумело в голове и жутко болело в правом боку. Едва поднялся на ноги, по сторонам водило. Чувствует — вся шея в крови. Хотел снять шапку, да не смог: присохла возле уха. Я потом его отмывал, так скажу тебе... Повезло еще, что был в зимней шапке, а то и не встал бы... Как он дополз сам и ружье приволок, уж и не знаю...
— А ружье цело?
— Те нелюди сообразили. Ружье — не иголка, его не спрячешь, а оно могло бы вывести их на чистую воду. И поломать сгоряча не успели... Мать увидела Михала, всплеснула руками: «Что с тобой?» — «А то не видишь! «Темную» устроили». Больше не сказал ни слова, сколько мы ни расспрашивали. Назавтра я привез сверженского фельдшера. Покачал он головой, когда осмотрел Михала, выслушал и ничего определенного не сказал, только посоветовал поить топленым молоком с медом. Тогда я в Несвиж за доктором. Тот надел свои стеклышки на нос, посмотрел и сразу мне говорит, что дело дрянь... Сколько я ни выспрашивал у Михала, кто его так, он одно: не знаю. Может, и знал, да не хотел сказать. Я думаю, это ворюги, которые крали лес. Им не раз Михал становился поперек дороги. Понимаешь, обо всем об этом в письме я не хотел писать...
Дядькин рассказ потряс Кастуся. Так вот почему отец так внезапно умер! Но поди кому-нибудь пожалуйся. Не пойдешь, не зная, у кого поднялась рука. А он же никогда не причинил людям вреда. Правда, княжеское добро стерег, да что ж было делать, когда такая семья на шее, а объездчик Абрицкий глаз не спускает с лесников. Вот уж не думал, что отца ждет такая смерть.