В окне показалось Любашево. Александра Фурсевича там уже скорее всего нет: он собирался поступать учиться в Виленский учительский институт.
Скоро и Люсино. По сравнению с Пинковичами Люсино — глушь, ничего не скажешь, но надолго останется оно у Кастуся в сердце. Там он делал первые шаги на учительском поприще, там встретил Ядвисю. Была ли это настоящая любовь? Кастусь и сам не знает. Возможно, он немного и погорячился, поспешив оставить Люсино...
Через неделю после пасхи Кастусь поехал с тремя люсинскимн учениками, державшими экзамен за четыре класса начальной школы, в Лунинец. Все четверо отвечали бойко и уверенно, задачи решили и диктант написали не хуже других. Лунинецкий учитель Корытько только качал головой, а инспектор народных училищ Кедров, присутствовавший на экзаменах, даже сказал:
— Могу предложить вам, Мицкевич, место получше. Из Пинковичей я перевожу Мархеля, а вас хочу поставить на его место. Как вы на это смотрите?
— Подумаю.
— Подумайте и напишите прошение на мое имя. Только не тяните долго...
Возвратившись тогда из Лунинца, узнал, что Ядвися, не попрощавшись с ним, уехала. Он сел и написал прошение. После того ни разу не довелось видеть ее. Не раз порывался съездить в Люсино, да так и не собрался. Чего ехать, если там нет Ядвиси? Видно, не судьба им встретиться!..
Люсино... Сначала показалось здание разъезда, а потом и концевые хаты деревни. Всё как было прежде, когда он ходил по этим стежкам-дорожкам. Сейчас Кастусь спокойно рассматривает знакомые места, а когда уезжал в Пинковичи, на душе было смутно, провожал взглядом разъезд и деревню и словно чувствовал какую-то вину перед ними.
Скоро будет еще одно памятное место. Проезжал он как-то здесь и, сидя у столика, заносил в тетрадку строчки, сложившиеся в дороге. А тут вдруг налетел дождь, стал заливать через окно. Хотел было закрыть окно — не поддается. Схватил ремни в обе руки и даже не заметил, как выронил тетрадку. Ветер подхватил ее и швырнул в болото. А в той тетрадке были семинарские стихи, поэмы «Страх», «Яшукова гора», «У костра» и еще что-то — всего не припомнишь... Произошло это на перегоне между Люсином и Мальковичами, как раз в том месте, где речка Цна близко подходит к железнодорожной насыпи. А из вагона не выскочишь. Хоть локти кусай! Столько трудов пошло прахом. Поезд мчит себе дальше, люди в вагоне заняты каждый своим, и никому нет дела до того, что у тебя такая беда. Кое-что удалось восстановить по памяти, но многое пришлось бы писать заново, будь на это время, а главное — охота и настроение.
Случай с тетрадкой надолго выбил из творческой колеи. Мешало писать еще и то, что порою пропадала вера в свои поэтические силы. Кастусь все чаще и чаще задавал себе вопрос: «Поэт ли я?»
Все знакомые по семинарии считали его поэтом, причем с незаурядным дарованием. При встречах всегда расспрашивали, что он новенького написал, а когда слышали в ответ, что ему недосуг или просто не пишется, никто не верил. Петрусь Жук как-то при встрече поинтересовался:
— Старик, не твои ли это стишки напечатаны в «Журнале для всех»? Там есть несколько пейзажных зарисовок, подписанных М. К.
Кастусь покачал головой: нет, не его. Правда, однажды он просмотрел свои русские стихи, написанные еще в Несвиже, в Люсине и отчасти в Пинковичах, выбрал те, что наиболее, на его взгляд, удались, и впервые пустил их в люди — послал в петербургский «Журнал для всех». Было это осенью 1904 года. Интересно услышать наконец мнение людей, которые сами пишут стихи и, наверное, разберутся, что хорошо и что худо в его писанине...
Почему именно в «Журнал для всех»? Потому что тот был известен и популярен среди передового учительства и демократической интеллигенции своим критическим направлением, на его страницах печатались сочинения А. Чехова, М. Горького, А. Куприна, Л. Андреева, И. Бунина и многих других русских писателей. Во-вторых, молодому поэту казалось, что этот журнал охотнее других печатает произведения начинающих авторов.
Ответ пришел через какой-нибудь месяц. С волнением взял Кастусь в руки толстый конверт. Он сразу понял, что стихи возвращают. Да, так и есть. Но в душе еще жила надежда, что одно или два стихотворения оставили, чтобы напечатать. Нет, возвратили все... Красным карандашом подчеркнуты некоторые строчки и отдельные слова, кое-где стоят вопросительные и восклицательные знаки. К рукописи приложен небольшой листок, на котором на машинке напечатано: