«Уважаемый г. Мицкевич!
В Ваших стихотворениях есть много свежести и чувства, но они иногда неудачны по отдельным выражениям, по форме. Эти стихи, если Вам удастся исправить их, редакция поместит, а в дальнейшем надеется получить от Вас такие стихи, которые она охотно поместит на страницах своего журнала.
Секретарь редакции «Журнала для всех».
Дальше шла неразборчивая подпись.
Ответ редакции обрадовал Кастуся. Не беда, что его стихи, по сути дела, отклонялись. Важна была общая их оценка столичным журналом. Будь там все слабо и плохо, секретарь редакции не стал бы церемониться. Значит, есть что-то заслуживающее внимания. Кастусь был согласен с замечаниями, он и сам чувствовал, что в его русских стихах недостает естественности звучания, строка вымучена, лишена легкости. Вот, скажем, стихотворение «Заход солнца», написанное летом 1902 года:
Луч последний догорает,
Золотя вершины гор,
И пурпуром обливает
Рощу тихую и бор.
Запад в бисере пылает,
Все в багрянце облака,
И в пурпуре засыпает
В берегах своих река.
Не то, не то! Картина заката солнца получилась очень уж общей, банальной: ни одного яркого образа, ни одной удачной рифмы. А чего стоят эти словечки: «пурпур», «бисер», «багрянец»! Только для рифмы за уши притянута строка «Золотя вершины гор»... Иное дело его белорусские стихи. Они более звонки, просты, причем эта простота сочетается с юмором, с улыбкой.
Люблю я слухаць шум ад таркі —
Дзяруць картофлю на бліны,
У печы піск люблю ад скваркі —
Прынадна пахнуць мне яны.
Няхай злуе айцец духоўны,
Няхай суліць мне пекла ён,—
Люблю я больш, як звон царкоўны,
Скаварады аб прыпек звон.
Было еще одно немаловажное обстоятельство. Над русскими стихами молодой поэт просиживал ночи, бился над строкой, долго искал нужные слова, заменял одну рифму другой, а стих получался сырым, многословным, каким-то суковатым. Сам сознавал, что его произведения надо еще править и править, прояснять мысль, чтобы вышло что-нибудь путное.
Белорусские стихи давались Кастусю куда легче, будто сами выливались на бумагу. Не надо было чинить насилие над строчками, мучительно искать рифмы. Сидит, бывало, в классе с учениками, а в голове само собою складывается стихотворение. Идет пешком в Пинск, и за дорогу, глядишь,— есть несколько строф. Вечером, прежде чем уснуть, не раз и не два встанет, чтобы записать новые строки. Больше того: иногда во сне рождались белорусские стихи...
Правда, сам Кастусь на свои эти опыты с белорусским языком смотрел с некоторым недоверием. Может, ему только кажется, что это неплохо, ибо нет под рукой стихов других поэтов? Стихотворение на русском языке можно было сравнить, не говоря о Фете или Тютчеве, хотя бы с поэтическими произведениями Надсона, Жадовской или современных поэтов Балтрушайтиса, Белого, Анненского. И такое сравнение всегда с очевидностью показывало, как сыры и немощны «стишки», выходившие из-под его пера.
У Кастуся была своя небольшая библиотечка белорусских книг: витебское издание 1898 года поэмы «Тарас на Парнасе», сборничек Янки Лучины «Вязанка», две брошюры, напечатанные в Лондоне,— «Хто праўдзівы прыяцель беднага народу» и «Як зрабіць, каб людзям стала добра на свеце?». Удалось раздобыть фольклорно-этнографические сборники «Пинчуки» Булгаковского и четвертый выпуск «Белорусского сборника» Романова. Вот и все из печатного. Была еще общая тетрадь, в которую он переписывал некоторые белорусские произведения. Тетрадь эту, как и дневник, Кастусь старательно скрывал от чужого глаза. В ней были не только стихотворения Франтишека Богушевича, но и отдельные места из нелегальной литературы, а также запрещенные песни: «Отречемся от старого мира», «Вперед без страха и сомненья», «Не плачьте над трупами павших борцов», «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу!» и другие. Кастусь сравнивает свои стихи с теми, что были напечатаны, и приходит к мысли: у него не хуже. А может, он слишком самоуверен и закрывает глаза на свои недостатки?
Не пытайце, не прасеце
Светлых песень у мяне,
Бо, як песню заспяваю,
Жаль вам душу скалыхне.
Я б смяяўся, жартаваў бы,
Каб вас чуць развесяліць,
Ды на жыцце як паглядзіш,
Сэрца болем зашчыміць...