Нет! Кажется, он объективно оценивает свои белорусские стихи. Он видит не только их сильную сторону — насыщенность социальным содержанием, но и слабую — тематическое однообразие. Почему-то получалось, что по-русски он писал об одном, а по-белорусски — о другом. И сам замечал эту раздвоенность. Картины природы, неясные порывы и жалобы на одиночество и неустроенность, горечь несбывшихся надежд, размышления над жизнью и смертью — вот круг тем его стихотворений на русском языке. Многое в них было не столько подсказано собственными переживаниями и ощущениями, сколько навеяно произведениями известных русских авторов. Порою он не замечал, что перепевает чужое, что его рукой водят Кольцов, Суриков или кто-то еще. Потому, видимо, в его пейзажной лирике не было конкретных картин и ярких деталей белорусской природы, оригинальных поэтических образов и находок. Лишь в одном написанном по-русски стихотворении он попытался рассказать про милую его сердцу Беларусь, выразить извечную боль белорусского селянина:
Бедный край! Убогий край!
Болота да воды!
Сирота, мой бедный край,
Пасынок природы!
..................................
Где ни глянешь — то клеймо
Нищеты, страданья...
Носят панщины ярмо
Бедные крестьяне...
Однако молодой поэт сам чувствовал и понимал, что лучше, ярче и правдивее ему удалось сказать о горькой крестьянской доле по-белорусски. Живые наблюдения, глубокое сочувствие мужику придавали стиху соответственную эмоциональную окраску. В этих стихах не было ничего искусственного или поддельного, это была правдивая и искренняя песня скорби.
Знал он и о том, что его белорусские стихи с интересом слушали и переписывали не только семинаристы и преподаватели, школьные учителя, но и крестьяне. Но Кастуся всегда заботило одно: удастся ли ему пустить свои стихи на родном языке в люди, в широкий свет? Суждено ли ему увидеть их отдельной книгой, хотя бы напечатать в каком-нибудь журнале или в газете? Надежды он не терял. Особенно после того, как ему в руки попали белорусские книги петербургского и лондонского изданий. Пусть их мало, на пальцах можно перечесть, но есть же, значит, люди, которые такие книги пишут. Вот бы повстречаться с ними!
Не так давно встреча едва не состоялась. В марте нынешнего года Кастусь наткнулся в газете «Северо-Западный край» на сообщение, что некий Кастрицкий собирается издавать в Минске журнал на белорусском языке под названием «Палессе». А потом встретил делопроизводителя пинской канцелярии Федюка. Тот подает руку и спрашивает:
— Слыхал, Мицкевич, что в Пинске будет издаваться газета «Палессе»?
— Я читал, якобы в Минске журнал такой будет выходить.
— Нет! Говорят, в Пинск приезжает издатель.
Но не появилось то издание ни в Пинске, ни в Минске. А жаль...
...Лес за окном расступился, показались станционные строения. Кастусь растолкал задремавших братьев, стал одеваться: в Лунинце пересадка на поезд в Пинск. Оттуда рукой подать до Пинковичей, где его ждут дела, дела, дела...
Петиция Скирмунту
Как и следовало ожидать, осень 1905 года была богата разными политическими событиями. Пинковичский учитель Константин Мицкевич думать не думал, что волна крестьянского стихийного движения захватит и его. И хотя он вовсе не собирался отсиживаться в школе, оставаться лишь наблюдателем того, как просыпается и поднимается на борьбу деревня, но уж никак не надеялся, что его имя будут склонять на все лады не только в соседнем Альбрехтове — имении помещика Сигизмунда Скирмунта, что оно дойдет до ушей директора народных училищ Минской губернии действительного статского советника Акаренко и даже до самого минского губернатора Курлова.
11 октября 1905 года железнодорожники Минска поддержали пролетариат Петербурга и Москвы. Началась знаменитая октябрьская забастовка. Замерли паровозы на Московско-Брестской, Либаво-Роменской и Полесской дорогах, на улицах Пинска появились казаки.
17 октября 1905 года царь издал манифест, в котором обещал народам империи демократические свободы.
Сосед Кастуся, казенный лесничий Бессараб, вечером следующего дня зашел поделиться новостями:
— Ну, Константин Михайлович, новая жизнь начинается. Теперь будут у нас и монарх, и своя конституция. Выходит, заполучим демократию на английский лад. Россияне еще раз показали Европе, на что они способны.
— Дорогой Иван Прокофьевич,— не без иронии ответил лесничему Кастусь,— россияне многое сделали, а еще больше сделают. Но как вы думаете, отчего так раздобрился наш царь-батюшка? Не оттого ли, что зашатался его насест? А насчет хваленой свободы — поживем увидим, чего она стоит. Посмотрим, какой еще номер отколет Николашка со страху...