Полешуки со дня на день ждали снега, ждали санного пути, чтобы ехать на болота за сеном. Ждали они также и ответа на свою петицию. Надеялись, что теперь-то, в пору всеобщего подъема, удастся наконец вырвать у Скирмунта сервитутные земли. С тревогой в сердце ждал дальнейшего развития событий и Кастусь. Он знал, что от того, как повернутся дела во всей стране, зависит успех их затеи с петицией, зависит и его собственная судьба. Если волна народного гнева будет нарастать, то Скирмунт станет более сговорчивым. Если же полиция и казаки возьмут в узду народ, то и ему не будет прощения. Кастусь знал, что земский начальник дважды вызывал в Пинск волостного старшину Александра Лоя, вызывали на допрос Сымона Крищука и других крестьян. Самого же его никто не тревожил. Это настораживало и беспокоило.
В тот день, 26 ноября, Кастусь встал, как всегда, рано, выглянул в окно и ахнул: все белым-бело. Ночью выпал снег. Шел он и утром. Во время уроков Кастусь не раз ловил себя на том, что в каком-то раздумье вглядывается в полет снежинок за окном и забывает, где он и что с ним. Лишь когда говор в классе переходил границы дозволенного, он спохватывался и продолжал урок.
Отпустив учеников по домам, Кастусь наскоро перекусил и собрался в Пинск. Оделся, вышел на крыльцо и тут увидел: к школе подъехал и остановился городской извозчик. Из рессорной брички вылез высокий стройный мужчина в рыжей меховой шапке и в черном пальто с таким же рыжим воротником. Кто бы это мог быть? Однако недолго терялся в догадках: не столько узнал, сколько сообразил, что в школу пожаловал сам Русецкий.
Инспектор подал учителю руку (его предшественник Кедров до такого демократизма не снисходил) и попросил показать школу.
— Прошу вас, Григорий Антонович, проходите, раздевайтесь,— пригласил нежданного гостя Кастусь.
— Вы, Константин Михайлович, куда-то собрались? Не в Пинск?
— В Пинск.
— Ну, тогда я взгляну на вашу школу, а потом вместе поедем в город. По дороге и поговорим.
Гость держался официально, но без высокомерия: прошел в классную комнату, просмотрел записи в журнале, спросил, сколько учащихся по списку и сколько из них ходит в школу. Потом они сели в бричку и поехали. Русецкий довольно долго молчал, потом начал с гневом:
— Что вас вынудило, Константин Михайлович, написать эту злополучную петицию? Задумались вы о том, что вам угрожает? Да и вообще, какое вам дело до того, что мужикам, видите ли, чего-то не хватает... Ваше дело учить грамоте детей — и всё. Остальное вас не касается!
— Уважаемый Григорий Антонович, я же народный учитель,— спокойно ответил Кастусь, нажимая на слово «народный».— Народ попросил меня написать петицию и принес межевой план, из которого явствовало, что указанные земли являются сервитутными, то есть принадлежат крестьянам, а не пану Скирмунту. Мог ли я отказать? Кто же им напишет? Волостной писарь, дьячок или лесничий?
— А что было бы, если б вы не написали петицию?
— Как знать. Возможно, крестьяне во власти гнева сожгли бы панское имение в Альбрехтове. Сколько их горело...
— Остановитесь! — велел Русецкий извозчику и вылез из брички.— Мы пройдемся немного пешком.
Слез и Кастусь. Он пока еще не понимал, куда клонит господин инспектор. Когда извозчик отъехал, Русецкий заговорил снова:
— Итак, что было бы, если бы вы не написали петицию?
— Крестьяне могли бы подпустить пану Скирмунту петуха. Зла и обиды у них было сверх всякой меры.
— Стало быть, ваша петиция спасла Альбрехтово! — возбужденно произнес Русецкий.— Это ваш спасательный круг! Вы понимаете это или нет? Хватайтесь за эту идею, и она, только она может помочь вам в сложившейся ситуации. Слышите, Константин Михайлович?
Кастусь не ждал такого оборота. Кто мог подумать, что инспектор подскажет ему столь остроумную и поистине спасительную мысль! Он прикинул и так и этак: да, можно уцепиться за предложенную соломинку.
— А теперь расскажите, Константин Михайлович, как все было,— попросил Русецкий.— Это не допрос, не дознание, я просто хочу знать все обстоятельства, чтобы при случае помочь вам.
Когда инспектор с учителем шли улицей Вишевичей, им навстречу попались три пинковичские подводы. Крестьяне доброжелательно поздоровались. Русецкий усмехнулся:
— Видимо, местные жители вас любят, а вот с начальством не больно-то ладите. Известно ли вам, Константин Михайлович, что в уезд поступило уже два заявления: просят, чтобы вас перевели в другое место.
— И кому же это я мешаю?
— Здешним властям. Они считают, что вы плохо влияете на крестьян. Я со своей стороны постараюсь вам помочь, насколько мне удастся...