Кастусь сожалел, что далеко остались учительница Гонцова, пинские знакомые. Не с кем было открыто поговорить, поделиться мыслями, догадками. Не попадало больше в руки нелегальной литературы. Здесь, на новом месте, Кастусь чувствовал себя, как на острове, отрезанном от всего происходящего на свете. С коллегой-учителем Анциповичем не поговоришь: тот, как черт ладана, боялся разговоров о политике.
Правда, несколько раз Кастусь с местными мужиками ездил в Минск. От Верхменя до губернского центра было не так и далеко — верст сорок. Но что ты услышишь, о чем разузнаешь в Минске, если там нет ни близких, ни знакомых? Тем более что на город, как и на всю губернию, распространялся особый режим, что было равнозначно введению военного положения. Полиция арестовывала подозрительных, минский тюремный замок был набит битком, окружной суд работал без передышки. В такой обстановке не очень-то разговоришься с людьми, все держат язык за зубами.
Во время одной из таких вылазок в Минск — было это на исходе зимы — Кастусь заглянул в одну книжную лавку, в другую, накупил столичных и минских газет, а на углу Захарьевской и Серпуховской, возле кирпичного здания с красивой вывеской: «Минское отделение крестьянского поземельного банка», увидел, что какой-то парень продает старые книги. Подошел, стал перебирать книги, и вдруг на глаза попалась небольшая белорусская брошюрка в зеленой обложке: «Аб чым у нас цяпер гаманяць».
Вечером развернул брошюрку. Нет, не то! Какой-то писака всячески расхваливал царский манифест 17 октября. Много пороху тратилось на то, чтобы доказать, что-де надо слушаться не злых людей, которые подбрасывают листовки, а начальство. В конце брошюры неизвестный автор давал советы крестьянам: не рубить панский лес и не посягать на чужое добро. Было понятно, с какой целью издана эта книжонка. Но почему царские власти использовали для своей пропаганды белорусский язык, который сами не признавали и втаптывали в грязь? Не исключено, что те самые «обманщики», «злые люди», о которых шла речь в брошюре, издали свои, белорусские книги, где по-иному излагали для народа царский манифест, и эта брошюра была прямым ответом на них.
Так или иначе, но казенная брошюра дала Кастусю толчок, заставила вернуться к творчеству. Всю зиму он не брался за перо: то тревожное ожидание перемен, то хлопоты с петицией, а потом переезд на новое место. Теперь же опять сидел поздно ночами, тихонько расхаживал по своей комнатушке, чтобы не разбудить братьев, спавших за дощатой перегородкой, и писал, писал.
Словно прорвалось какое-то творило в плотине, сдерживавшее его душевные порывы. Слова слагались в строки легко и просто, их не надо было искать, они давно были выношены в сердце и просились на бумагу:
Край наш бедны, край наш родны!
Лес, балоты і пясок...
Чуць дзе крыху луг прыгодны...
Хвойнік, мох ды верасок...
Наша поле кепска родзіць,
Бедна тут жыве народ,
У гразі жыве ён, ходзіць,
А працуе — льецца пот...
Весна, властно стучавшаяся в школьное оконце, придавала энергии и творческого задора. Радость, бодрость и подъем полнили все существо поэта. Все воспринималось обостренно, глубоко и ярко. Неясные и неопределенные чувства и впечатления, которыми он жил изо дня в день, гражданская озабоченность — все это изливалось на бумагу, обретало четкий смысл и направленность. Это был самоанализ, взгляд на себя и на свою духовную жизнь как бы со стороны:
Чым успомніць цябе, моладасць,
Жыцця светлага ты раніца?
Прылятае вясна мілая,
Ды вясна мая туманіцца.
Дзе вы, думкі мае чыстыя,
Майго сэрца дзеткі мілыя?
Як жылося лёгка з вамі мне
У дні шэрыя, пахілыя!
Не было дня, чтобы у поэта не родилось нового замысла, не появилось на свет нового стихотворения. Широким неудержимым валом шла по земле весна, звенели серебряными колокольцами жаворонки, будили луга и все окрест от зимнего сна, вливали в сердце надежду на большие перемены.
Чуял Кастусь, что весна должна пробудить не только природу, но и людей. Прошлогодняя весна была этому неоспоримым доказательством. Думалось, что вот-вот на простор вырвется волна народного гнева, с новой силой пойдет борьба за землю и волю. К этому готовился и об этом писал в своих стихах. Хотелось сказать о многом, и в первую очередь — о крестьянской беде-недоле, пережитой им, хорошо знакомой ему, мужицкому сыну. Знал он и тех, кто держал крестьянина в ярме, не давал ему расправить плечи: