Дома
В самую жатву Кастусь вернулся в Смолярню. Мог бы еще чего-то выжидать, да не резон: в хозяйстве горячая пора, а он будет бить баклуши. Надо зарабатывать на хлеб, ибо, если учительского места не дадут, где ты еще приткнешься на зиму, как не возле своих?
Кое-кто из учителей уже готовился в дорогу к месту службы, а у Кастуся получилось так, что он возвращался домой. Выехал из Смолевичей, когда день уже шел на убыль, и к вечеру, без пересадки добрался до Столбцев. По перрону расхаживал местный почтовик — молодой белесый чиновничек Иван Павлович, по прозванию Цвилый.
— Мое почтение! — весело приветствовал он Кастуся.
Тому не хотелось вступать в разговоры, и он даже не задержался возле Цвилого.
Когда Кастусь дотащился с поклажей до Смолярни, во дворе он застал одного дядьку Антося. Все остальные уже спали. Племянник с дядькой крепко обнялись и троекратно расцеловались.
— Мы уже и так думали, и этак. Не показываешься, не пишешь. Не махнул ли и ты, как Сенкевич...
— Куда махнул?
— Да подался, сказывают, за границу.
Это была новость. Кастусь, правда, знал, что кое-кто из участников съезда собирался уехать за океан, искать там спасения от царского суда. Об этом писал ему намеками Яков Безмен.
Учитель Тумиловичского народного училища на Борисовщине Безмен давно был под надзором полиции как активный член Кореличской организации РСДРП. В подготовке съезда он сыграл главную роль, но сам на организационную сходку не поехал, так как власти следили за каждым его шагом. Яков боялся притащить за собою в Миколаевщину «хвост» — шпика. Однако, хотя он на съезде и не присутствовал, дирекция отстранила его от должности, и Безмен теперь жил в родных Кореличах и забрасывал друзей письмами. Он пользовался при этом своеобразным шифром, подписывался псевдонимами — Столыпин или Джон Стюарт. Умел и любил он насолить начальству.
Кастусю не верилось, чтобы кто-то из знакомых отважился на такой шаг: все бросить и податься в чужие края. И вот смотри-ка ты, Бас! Хвалить его за смелость и решительность или бранить, что бросил друзей в беде? Значит, есть реальная угроза расправы, коль Алесь ударился в бега. Хлопец он не глупый, разбирается, что к чему.
— Не хочешь вечерять, так хоть простокваши выпей,— принес дядька Антось горлачик из погреба и, помолчав, сказал: — Тут тебя что-то урядник спрашивал. Да и Абрицкий все интересуется: где ты да что с тобой.
Лег Кастусь в гумне, однако долго не мог уснуть. Не отпускали думки о дальнейшем житье-бытье. Что делать? Может, податься в Псковскую губернию? Там, говорят, нужны сельские учителя. А еще бы лучше поехать в Прагу: чехи принимают украинцев и белорусов в свой университет. Но где возьмешь денег, чтобы там учиться?
Он встал, вышел из гумна, сел на дубовую колоду. Ночь была душная. Легонько тянул густой теплый ветерок, доносил запахи сена, спелых колосьев и смолы-живицы. «Не к дождю ли?» — поднял Кастусь глаза.
Небо все в звездах. Одни сияют ярким зеленоватым светом, другие едва поблескивают на темном небосклоне. Долго Кастусь сидел как зачарованный, любовался чудной летней ночью. Спать пошел перед рассветом.
Разбудили его раскаты грома. Кастусь заторопился в дом, поздоровался с матерью. Она уже давно хлопотала у печи. Честно говоря, Кастусь чувствовал себя виноватым перед нею. Мать, все домашние ждали от него подмоги. Останься он при службе, и здесь было бы легче. К примеру, всю прошлую зиму с ним жили Юзик и Михась: не так тесно было за столом в лесничовке. А семейка-то, слава богу, изрядная. Хлеба и к хлебу только давай. Еще и одежду надо справить, обувку. Девчата подрастают, как им без нарядов? А где все это возьмет бедная вдова? Ну, ведется еще кое-какая копейка за проданную землю, так на нее, на ту копейку, дырок хоть отбавляй. А он, бесстыжий, вместо того чтобы пособить матери, сам приехал на сиротский хлеб.
Чтобы хоть как-то оправдаться перед матерью, братьями и сестрами, иметь моральное право на кусок хлеба и ложку постной похлебки, Кастусь положил на стол двадцать пять рублей.
— Сынок, ты же теперь без службы,— тихо проговорила мать и вытерла фартуком слезу,— тебе самому деньги понадобятся. Мы у тебя ничего не просим.
— Нет, мама! Это будет моя доля, мой взнос в общий котел. Видно, придется зимовать с вами, если не подвернется какой-нибудь службы. Такие вот делишки, как сказал бы дед Казимир...