В тот же день Кастусь впрягся в работу: сразу после завтрака пошел подавать на воз снопы. Как ни спешили, удалось выхватить до дождя всего два воза жита. Сперва думалось, что туча, чуть свет показавшаяся из-за леса, пройдет стороной: она двигалась медленно, навстречу ветру и вроде бы забирала к югу. Но ветер, видно, переменился. Сначала слышался далекий гул. Он нарастал и нарастал. Гроза приближалась. Лес зашумел сердито и тревожно.
— Давай! Давай шевелись! — забегал дядька Антось вокруг воза.— Похоже было, что пронесет, да, видно, нет — влупит...
На скорую руку прижали воз гнетом. Кастусь взял в руки вожжи. Только бы поскорей влететь в гумно!
Молния змейкой пробежала над лесом где-то по ту сторону Акинчиц, потом небо сверху вниз пронзили трезубые вилы. Гром заставил содрогнуться всю округу, упали первые крупные капли дождя. Снова громыхнуло, на этот раз совсем близко, и тут же полило как из ведра.
Кастусь стоял в гумне и смотрел, как неистовствует небо. Он с малых лет любил животворные летние грозы, их красоту и мощь, любил наблюдать, как после грозы оживает и хорошеет все в природе.
Он, крестьянский сын, хорошо знал цену дождевой капле. Все его детство прошло здесь, на песчаной наднеманской земле, всегда жадно ждавшей дождя. Будут дожди — будет хлеб на столе, не будет дождей — не будет ни хлеба, ни ягод, ни грибов, ни орехов, ничего не вырастет в саду и огороде. Казалось бы, только-только сошел снег, в земле еще полно влаги, однако трава начинает расти лишь после первых весенних дождей. Пройдут майские грозы с громом и молнией — забелеют скромные цветочки земляники, первый раз пропоет соловей. Пройдет дождь — хлеба выбросят колос... Дождь — это урожай, достаток в хате хлеб на столе, копейка в кармане.
Особенно любил Кастусь наблюдать грозу ночью, когда молнии полосуют небо, а далекие раскаты грома сливаются в дивную музыку-канонаду. Его приятно удивляло, что всякий раз гроза начинается по-своему. Иногда, кажется, и ветер не ахти какой, и гремит так себе, а выйдешь назавтра в лес — выворотней не счесть. Одна ель, вторая лежат на боку, а там, глядишь, целая полоса верхушками припала к земле. В другой раз, бывало, беснуется ветер, рвет крыши, грохочет беспрестанно, молнии не угасают ни на миг, полыхает, кажется, все небо. Дядька Антось снова и снова выходит на крыльцо поглядеть, как бы, не ровен час, чего не стряслось. Пройдет гроза, а лес тихо и торжественно шумит — шу-шу! — словно ничего и не было тут ночью: нигде ни бурелома, ни выворотней, лишь приятно пахнет умытым листом да смолой.
Сегодня лило часа два. В меру полыхало и гремело. Потом робко выглянуло солнце, а к полудню пекло уже немилосердно. Юзик, Михась и маленькая Маня играли на дворе, бегали по теплым лужам. Кастусь тоже закатал штаны и бросился вдогонку за Юзиком. Юзик не поддавался, но и Кастусь не хотел отстать. Зрители — Михась с Маней — криками подзадоривали братьев. На голоса вышел из гумна дядька Антось и тоже попросился в игру:
— Ну, кто со мной наперегонки? Манечка, ты? Юзик, подавай команду!
Дядька Антось подтянул порты, Маня встала с ним рядом. Юзик весело сверкнул глазенками и принялся быстро считать:
— Раз! Два!..
Малышка не дождалась команды, сорвалась с места и сразу на несколько шагов опередила дядьку. Тот на бегу забавно взбрасывал левую ногу и отставал все больше и больше: надо же доставить радость племяннице.
— Маня! Маня, ты первая!
— Дядька Антось, не отставайте! — кричали дети.
Где смех, там и грех. То ли Мане захотелось посмотреть, на сколько отстал дядька, и она обернулась, то ли просто так поскользнулась на мокрой траве, глядь — малышка уже сидит посередине лужи. Дядька подбежал, помог племяннице встать, а когда та захныкала, взял на руки:
— Ты же меня обогнала. Как есть одолела! Мчалась, что та молоденькая телочка...
На крыльце показалась мать, покачала головой, улыбнулась и пошла в хату.
Кастусь еще дважды пробежал наперегонки с Юзиком. Все это принесло ему долгожданное равновесие, душевный покой, разогнало тревогу, долго лежавшую камнем на сердце. А главное, как-то само собою получилось, что отпала нужда объяснять матери, почему он приехал домой, расстался с учительским местом. Поначалу ему думалось, что мать расплачется и тогда придется оправдываться перед нею, доказывать, что он не мог поступить иначе, что душою рвется к делу, к борьбе за лучшую долю для народа. Разве мог он остаться в стороне, когда все его товарищи-учителя собрались, чтобы сказать слово в защиту своего человеческого достоинства? За четыре года он сполна отведал не такого уж сладкого учительского хлеба, поработал в трех школах, пожил в трех деревнях. И всюду одна и та же беда, одни невзгоды, всюду безземелье, а заработать какую ни есть копейку мужику в Люсине или в Верхмене негде. Мальчишки тянутся к школе, хотят учиться грамоте и девочки, но в хате нет лишнего гроша, чтобы справить школяру сапоги или свитку. Ученики осенью и зимой ходят в родительских обносках, давятся пустой похлебкой, часто болеют, пропускают уроки.