Сам Кастусь остался доволен своим вступительным словом: он не покривил душой, говорил без оглядки на то, что кто-нибудь донесет о сказанном инспектору или в дирекцию народных училищ.
Потом он беседовал с каждым из учеников, предлагал каждому почитать или решить устно простенькую задачку. Прежде чем записать ученика в журнал, хотелось хоть мало-мальски знать, насколько он подготовлен. Дети смущались, читали скверно, задачи решали еще хуже...
Однако через неделю-другую Кастусь уже целиком втянулся в работу школы. Он с радостью отдавался делу, ибо понял, что без школы и детей ему было бы скучно и тягостно зимовать здесь, в этом глухом углу Наднеманья. Друзья давно разъехались — кто по своим школам, кто подался на какие-нибудь иные заработки. Что он делал бы теперь один, если бы не школа? А так, братцы вы мои, и душе отрада, и какую ни есть копейку принесет в дом. Зима пройдет в хлопотах о школе, а там, глядишь, следствие закончится и, если хочешь, никого из участников съезда в суд не потащат. Со всех только взята подписка о невыезде. Кастусь тоже подписался, что никуда не сунется из своей Смолярни. А куда поедешь, куда? Правда, за каждым из тех, кто был на съезде, установлен негласный надзор. Об этом никто ничего не говорил, но и так видно: не проходило недели, чтобы урядник или какой-нибудь стражник не заглянули в лесничовку.
Кастусь не обращал особого внимания на эти «визиты». Всё крамольное — нелегальная литература, листовки, которые печатал на гектографе Безмен в Кореличах, письма друзей — было надежно припрятано в лесу под выворотнем.
Тревожило другое. Не так давно он получил письмо от Белозерчика. Нынешний учитель Верхменского народного училища просил, чтобы Кастусь отказался бойкотировать свое место, а не то он, Белозерчик, будет жаловаться самому минскому губернатору.
Занятый своими учениками Кастусь несколько недель не бывал в Столбцах. К тому же и дорогу после дождей развезло — ни пройти ни проехать. Когда он наконец наведался на почту, Цвилый загадочно подмигнул ему:
— Почитай, пане педагог! На последней странице.
Кастусь взял газету «Голос провинции» от 28 октября. Белозерчик писал в редакцию, что его вынуждают оставить место, однако он и не думает этого делать. Фамилия Мицкевича упоминалось всего один раз. Тон довольно сдержанный. Но в дирекции народных училищ и в губернском управлении, конечно же, взяли еще раз на заметку Мицкевича. Хорошо, что не своею рукой заполнял отношение Временного бюро, адресованное Белозерчику...
День осенью короток, не поспеешь оглянуться — уже вечереет. Все время, от зари до зари, Кастусь отдавал ученикам, а вечерами писал. Писал много. Из Вильно просили присылать стихи, рассказы, юморески.
Кастусю доставляла радость его школа: за какие-нибудь два месяца ему многое удалось сделать. Сейчас в школе десять платных учеников. Это в основном дети железнодорожников, да еще несколько ребят из Яблоновки и Задворья. Трое своих: сестра Алена, братья Юзик и Михась. Всего тринадцать человек — ровно столько, чтобы поместиться на двух скамьях.
Учителю уже было ясно: двоих-троих ребят смело можно готовить к экзаменам за народное училище. Радовали и «перваки»: многие из них не знали даже букв, а теперь читали, как репу грызли. Особенно Гэля Качанович. Вот что значит уделять внимание каждому ученику каждый день, Да и на ребят нельзя было обижаться: хорошее рабочее настроение учителя передавалось и им.
Еще лучше шли литературные дела. Теперь в Вильно издавалась белорусская газета «Наша шва». На ее страницах охотно печатали Якуба Коласа, Дядьку Каруся, Томаша Булаву, К. Альбутского. Из редакции почему-то требовали, чтобы Мицкевич стихотворения подписывал одним псевдонимом, прозу — другим, а статьи и корреспонденции — третьим. Лишь позднее узнал Кастусь, чем диктовалась эта маленькая редакционная хитрость: пусть читатель думает, будто в газету пишет не один, а несколько авторов.
С жадной охотой, с каким-то внутренним горением, как когда-то в Пинковичах и Верхмене, просиживал он за столом вечера, а порою и ночи. Писалось легко, писалось много. Стихи свои он давно выносил, над ними не надо было долго сидеть, они лились рекою прямо из сердца. В иных номерах газеты помещалось по два, а то и по три его материала. Это окрыляло молодого поэта. Правда, кое-какие наиболее смелые и острые стихотворения, как водится, попадали не в газету, а в редакционную корзину. Да что уж там! Это не смущало Кастуся, он переписывал их в отдельную тетрадку. Глядишь, когда-нибудь и пригодятся.