— Сыночек, гордого и непокорного даже бог с неба спихивает... А прятаться — кладка хлипкая, ненадежная... Если б хотели арестовать, подстерегли бы тебя и схватили, как Владика. А коли так зовут, то надо ехать...
«Осади назад!»
— Чтобы открыть редакцию, не так много и нужно. Есть у тебя двенадцать унций молодого энтузиазма, да еще квартира в городе, да примус, чайник, два стакана, да плюс администратор — вот и все, что требуется. Правда, забыл сказать, что администратор должен быть также секретарем, сторожем и уметь стряпать. Ну и вдобавок нужно, чтобы его кормили и одевали родители или супруга, потому как у нас платить ему нечем,— весело хохотал, излагая кому-то условия работы в белорусской газете, ее редактор Александр Никитович Власов.
Перегородка дощатая, только поклеена выцветшими обоями, и Кастусю все хорошо слышно.
Вот уже третий месяц, как он тащит нелегкое редакционное ярмо. На его плечах вся, считай, черновая работа. Он тешет и строгает суковатые, неумелые стихи, крутит так этак, правит статьи и рассказы, сокращает их, при нужде переводит. В его обязанности входит и работа с письмами — наиболее интересные отобрать для газеты, а на остальные ответить. Вся плата за это — обед в дешевой столовке, чай который день-деньской греется на примусе, и надежда поступить учиться в Краковский университет. В редакции Кастусь не только днюет, но и ночует. В прямом и переносном смыслах. Правда, вечером он еще ходит на частные уроки, чтобы хоть что-нибудь заработать. Но на долю свою не пеняет: через номер-два в газете печатаются его стихотворения и рассказы. Теперь он сам придумывает себе псевдонимы: Петрусь Дягиль, Тарас Гуща, Ганна Крум... Чтобы не так бросалось в глаза, что очень уж часто печатается Якуб Колас.
Он хорошо сделал, что внял словам матери, не стал прятаться, а поехал в Минск на допрос. Жандармский ротмистр больше интересовался его почерком, чем учительским съездом. Напрашивался вопрос: «А что, если к нему попали их рукописные листовки?» Правда, одно обстоятельство не могло не радовать Кастуся: в уездном жандармском управлении ему выдали официальный вид на жительство в Вильно и иных местах Северо-Западного края. Значит, его не считают таким уж преступником, коль разрешают жить и работать даже в городе, где находится резиденция самого генерал-губернатора. Появилась надежда, что вообще все судебное дело о съезде в Миколаевщине будет прекращено. Тогда ура! Этакая гора свалится с его плеч...
Кастусь еще весной приезжал в Вильно, но долго не засиделся в редакции. Ночью пришли городовые, перетрясли его манатки и велели, чтобы через три дня его и духу не было. Теперь можно вести себя смело, ни один черт не прицепится. Не беда, что с деньгами худо, зато на сердце веселее...
За перегородкой слышатся женские голоса и громкий, жизнерадостный смех редактора. Кастусь никак не может взять в толк: то ли характер такой у человека, то ли он так умеет держать себя на людях. Дверь отворяется, и на пороге возникает сам Александр Никитович. Он высок ростом, в поношенном бостоновом костюме, из-под жилетки виднеется модный галстук. На красивом лице с лихо закрученными усами — доброжелательная улыбка:
— Прошу, прошу, Елизавета Андреевна, и вы, Александра Георгиевна, проходите... Тут у нас сидит сам Якуб Колас. Он не только стихи пишет, но и чужие приглаживает...
Входят две миловидные девушки, по виду — учительницы или курсистки. Кастусь поспешно встает, приносит из редакторского кабинета стулья, предлагает девушкам сесть.
— Я крестный отец Якуба Коласа,— не без хвастовства продолжает редактор.— Нашел его не по объявлению в газете, а через плотогонов из Миколаевщины. Есть такая деревня на Немане. Она поставляет не только речных волков-плотогонов, но также и народных учителей, и даже, как видите, поэтов... Сел я однажды в Ковне в вагон третьего класса, а там едут плотогоны. Разговорился с одним, стал ему стихи Матея Бурачка читать, а он мне говорит: «У нас учитель один стихи сочиняет и смешно так читает по-нашему: «Льецца Нёман паміж гораў, поўны сілы і красы...»
Девушки стали просить Кастуся, чтобы он прочел что-нибудь из своих стихотворений. Лучше новых, которые не попали еще в печать или вообще не попадут.
— Что ж бы вам такое прочесть? — задумался Кастусь.— Ладно, вот это:
Дрэнна маё жыцце,
Ўсё ідзе не ў лад,