— Салвеська, да есть ли правда на свете? Где она? Когда она придет на землю? Скажи мне, Салвеська. а бог-то на небе есть? Видит он наши муки и слезы?..
Спустя несколько дней весть, принесенную Салвесем, подтвердило коротенькое письмо от Кастуся. Новоиспеченный арестант, как называл себя автор письма, сообщал, что привыкает к тюремной житухе и взбрыкивает, как телок на веревке. И так далее в том же тоне. Видимо, Кастусь хотел дать понять, что настроение у него хорошее и тюремные решетки ему нипочем, чтобы этим успокоить мать, которая, известное дело, переживает за него.
Теперь все помыслы Ганны были о том, как бы повидаться с сыном, поговорить с ним, приободрить. Материнское сердце чуяло, что Кастусь больше всего беспокоится о своих близких: как они восприняли известие о его тюремном заключении. Мать знала, что сам Кастусь давно приготовился к худшему и лишь утешал ее, говоря, что все обойдется. И вдруг — худшее сбылось. Она считала, что сын, скорее всего, не догадывается, а если и догадывается, то не убежден в том, что и мать, и дядька Антось тоже не верили в благоприятный исход дела и что известие о трех годах — для них вовсе не такая уж неожиданность. По всему поэтому ей непременно нужно встретиться и поговорить с сыном. Успокоить его, сказать: пусть бережет себя и не беспокоится ни о матери, ни о дядьке, ни о братьях и сестрах.
И она стала собираться в дорогу. Однако удерживали письма от Кастуся. Он писал, что жив, здоров, и в каждом письме была приписка: «Свиданий с родными нам пока еще не разрешают». Ждала, ждала мать известия, что вот уже можно ехать, что запрет снят, не дождалась и как-то после покровов сказала Владику:
— Подскочи, мой хлопче, в Минск. Может, Кастусь не хочет нас беспокоить и вводить в расходы, потому и пишет, будто не пускают на свидания. Отвезешь ему передачу, глянешь, как там нашей Михалине в прислугах у тетки Аксени живется...
Мать напекла блинов, отварила кольцо колбасы. Напаковали целый баул: там были баночка маринованных грибов, мешочек орехов, яблоки-антоновка, кусок сала, головка сахару.
Вернулся Владик из Минска ровно через сутки.
— Ну, как там Кастусь? Видел ты его? Что он говорил? — приступили к нему с расспросами.
— Кастуся я не видел,— сказал Владик.— В остроге бунтуют заключенные, поэтому начальство не разрешает свиданий. Тетка Аксеня уже несколько раз ходила к начальнику, да ничего не выходила — не дает дозвола...
Когда соседка Наталья Скоробогатая прослышала про Владикову неудачу, она сказала Ганне:
— Съезжу-ка я в Минск. У меня есть знакомая, Стомма Евгения из Кнотовщины, служит горничной у секретаря окружного суда. Евгения не раз говорила, что к ним сходятся играть в карты все минские тузы... Быть того не может, чтоб мне не удалось добиться свидания с Кастусем...
— Тогда, может, моя дочушка, и мне поехать с тобой? — загорелась Ганна.
— А если не удастся? Нет, лучше сперва я одна съезжу, проложу дорожку, а там и вы...
Снова мать напаковала баул. Дядька Антось подвез Наталью до Столбцов — и потянулись томительные дни ожидания. Один, и второй, и третий... Лишь на пятый день к вечеру вернулась Наталья в Миколаевщину. Сразу, не заглянув домой, пришла, радостная, в корчму и, едва переступив порог, принялась рассказывать:
— Добилась я дозволу, зажала ту бумажку в кулаке и пошла к тюрьме. Жду у ворот. Потом что-то бряк, отворяется маленькое оконце в воротах, и какой-то усатый спрашивает: «Чего изволите?» Я ему бумажку тыц в нос. Через несколько минут открывает он калитку и говорит: «Извольте пройти, мадам!» Иду, а коленки дрожат. Ей-богу, струсила. Высокие каменные стены, а в них малюсенькие окошки. Привел меня усатый в какой-то холодный катушок, а сам запропал. Нет его, нет, мне уже невмоготу ждать, да тут открывается дверь и тот самый усатый зовет: «Проходите сюда! Мицкевич ждет вас». Вхожу, а там — мамочки мои! — никакого Мицкевича нет. Стоит какой-то бородатый дядька позванивает кандалами и смеется. Пригляделась я к тому бородатому хорошенько: да это ж Кастусь...
— Так страшен, что ты, Наталья, не узнала? — пустила слезу мать.
— Да нет, теточка, не то совсем, какое там страшен! — поспешила с ответом Скоробогатая.— Просто непривычно было видеть Кастуся с бородой... «Не узнаешь, Наталья?» — спрашивает он и смеется. А я в плач... Не хочу плакать, а слезы, как горох, так и катятся, так и сыплются... Сели мы на скамью, а часовой зырит на нас, глаз не отводит. Мне страшно, не знаю, о чем говорить, а Кастусю хоть бы что. Стал меня расспрашивать: о вас обо всех, о том, что нового в Миколаевщине. Я отвечаю и плачу. Тогда Костик давай меня утешать, рассказывать разные смешные истории из тюремной жизни. А перед тем как проститься, говорит: «Передай там моим и дядьке Салвесю, пускай о нас не горюют: все вскорости будет по-нашему. Царская власть стоит на одной только ноге, вторую ей уже подпилили... Так что долго она не покрасуется...» Ей-богу, так и сказал...