— Ответь мне, милая: как же он себя чувствует?
— Да как чувствует: веселый и бодрый. Шутил, смеялся...
Наталья засиделась у Мицкевичей: выпили черничной настойки за здоровье Кастуся, поплакали, поговорили по душам.
Ганна в ту ночь не спала. Вспоминала, взвешивала каждое слово Натальи. Нет, Кастусю, поди, не так и весело — с чего быть веселью в тюрьме! — но он старался перед Натальей казаться бодрым, знал, что матери будет легче. Эх, сыночек, страдалец, голубок мой! Ты, знаю, ради меня старался, думал о нас...
***
Камеры от утренней до вечерней поверки не запирались, и заключенные после завтрака разбрелись кто куда. В восьмой остались двое: Кастусь и Владик Салвесев.
Владик лежал на нарах и читал какой-то допотопный учебник логики: он собирался, выйдя из тюрьмы, поступать в университет и старательно готовился.
Кастусь по утрам обычно брался за свою заветную тетрадку со стихами или садился писать письма знакомым учителям либо в родные Палестины, как он в шутку называл Миколаевщину. Сегодня он первым делом раскрыл тетрадку на той странице, где сверху было написано: «3 песень астрожніка», а дальше мелким убористым почерком выведены давно выношенные строчки:
Ліпы старыя шумяць за сцяною,
Жаласна, глуха шумяць,
Смутна ківаюць, трасуць галавою,
Толькі галіны рыпяць.
Пышны убор іх, лісты пазрываны,
Вецер развеяў, разнёс.
Нудна і ім за астрожным парканам,
Цяжка ім зносіць мароз...
Кастусь глянул на зарешеченное окошко, светившееся вверху, прошелся взад-вперед по камере, еще раз пробежал глазами начало стихотворения и написал:
Плачуць гаротныя ліпы старыя,
Плачуць на долю сваю...
«А чего они плачут? — пошли, стали сплетаться мысли.— Известно чего. Разве не лучше им было бы красоваться в лесу, чем чахнуть на тюремном дворе? Там такой простор, раздолье... Эх ты, что-то есть в их доле общее с острожниками...» На память почему-то пришла голубая елочка, посаженная когда-то в Ластке. Большая, поди, уже выросла. Эх, заглянуть бы сейчас в Ласток, а еще лучше — в Альбуть. Он уставился взглядом в серую стену, и перед ним явились лесничовка, старая сосна с аистиным гнездом — буслянкой, стоящие вразброс дубы, а дальше лес, огибающий подковой всю усадьбу. Родной, милый сердцу уголок! Сколько там родилось светлых надежд и порывов, сколько тихих дум передумано! Боже, как быстро летит время! Недавно, кажется, они переехали из Ластка в Альбуть. Он, мальчонка еще, катался там в лаптях по льду замершей речушки, ходил с дядькой Антосем на грибные боровины, кормил лосенка... Сколько прошло с тех пор? Пятнадцать лет! Как быстро! Так в вечных заботах и борьбе в горе и радости и жизнь пройдет...
— Кинстинтин Мицкевич! — прервал течение его мыслей громкий оклик из коридора.— Кинстинтин! — повторил, входя в камеру, надзиратель Пикулик.— К тебе пришли! Живо!
Кастусь сорвался с места, сгреб свои бумаги в карман и бросился вслед за Пикуликом.
В комнате, где он недавно встречался с Натальей Скоробогатой, стояло несколько надзирателей. А вон сидит, ссутулившись, какая-то женщина, лица не видать. Знакомый шерстяной платок в клетку!
— Мама! — радостно забилось сердце.
— Кастусек, дорогой ты мой! — обняла Ганна сына.— Как ты тут, голубок?
Нежные, памятные с детства слова матери до боли растрогали Кастуся, и он ничего не мог сказать из боязни, что заплачет.
— Ничего, сынку, не горюй,— произнесла мать,— всякое бывает в жизни...
Рассудительные материны слова как-то сразу успокоили Кастуся, и он сказал:
— Вы не обижайтесь, мама, что так вышло...
— А что тут обижаться? Бесчестья на тебе нет... Ты никого не ограбил, не убил — только правды искал. И кто тебя за это осудит, пусть того громом шибанет на ровной дороге...
— Как там дома? Как дядька Антось, Владик, дети?
— Владик со мною приехал... У ворот дожидается. Дядька Антось поклон шлет... А о нас не беспокойся. Бульба уродила хорошая, отаву с погодой скосили. За аренду, почитай, расплатились уже... Вот и тебе привезли, червонец...
— Нет-нет, мама! — замотал головой Кастусь.— Денег я не возьму. Мне наши учителя недавно прислали.
— Ну, как знаешь. Только говори правду. У нас гроши будут. Вот телушку продадим, пару овец зарежем на продажу... Если все будет ладно, весной еще один взнос отдадим за землю в Смольне...