— Ты что, братец, заболел? — встревожился Дурмашкин.
Обитатели двенадцатой камеры обступили Кастуся, каждый норовил дать совет, предложить свое лекарство. Подошел даже робевший обычно крестьянин Матвей Терешка из-под Молодечно, не освоившийся еще на новом месте: его недавно перевели из девятой. Он достал из своей котомки плоскую бутылочку:
— Во, хлопче, заговоренная вода... Помогает от всего сразу, в том числе и дурного глазу...
Все дружно накинулись на дядьку Терешку, подняли на смех его воду и его веру в бабкины заговоры. Начали с Терешкиного пузырька, и тут же речь зашла о разных суевериях, ворожбе и чудесных исцелениях. Кто рассказывал, как заговоренная вода кому-то помогла, кто стоял на том, что все это выдумки и шарлатанство...
А Кастусю вдруг нестерпимо захотелось одиночества... Вот бы сейчас в Альбуть, выпить кружку холодного березовика и на целый день — в лес. Всю хворь как рукой сняло бы. Увы... От горечи и досады накатила слеза.
Ночь прошла беспокойно. Видел во сне Алесю Зотову. Стоит она в церкви, вся в белом, и спрашивает у Кастуся: «Неужели ты не знаешь, где убит Вальдерозе?» Он будто бы ответил: «Знаю. Около Блони, что под Игуменом».
Странно было то, что сон крепко отпечатался в памяти, даже фамилия какого-то Вальдерозе запомнилась. «Уж не заболела ли Алеся?» — подумал он и спросил у Дурмашкина:
— Кто такой Вальдерозе?
А шут его знает. Не слыхал такого... Откуда ты выкопал такую фамилию?
Вставать не хотелось, и услужливый Терешка подал Кастусю чашку чаю. День обещал быть таким же тоскливым, долгим и неинтересным, как и предыдущий.
Выручил надзиратель Пикулик. Сразу после завтрака он отворил камеру и весело вопросил:
— Кто пойдет снег разбрасывать?
Охотников нашлось много: каждому хотелось вырваться на волю, чтобы полюбоваться солнцем и весною, дохнуть свежим воздухом. Пикулик подошел к нарам, на которых лежал Кастусь:
— А ты, Кинстинтин, что не встаешь? Поднимайся! Каяться не будешь...
После мрачной камеры они попали в рай. На высоком синем небе ни облачка, солнце пригревало так, что по тюремному двору уже с утра было не пройти: на самой середине его разлилась большущая лужа. Арестанты лопатами пробили дорогу воде, а потом дружно принялись за сугробы. Кастусь разбрасывал снег у входных ворот.
В обед Шпаковский за столом спросил:
— Ну как, Старик, ожил?
— Еще бы! Полдня грел зубы на солнце,— весело ответил Кастусь.
— Тогда получай еще одну порцию похлебки...
Назавтра Кастусь опять грелся на солнце: лопата у него была на двоих с Дурмашкиным.
Еще через день-другой вернулся из карцера Кролик. И без того землистое лицо его за неделю стало белым, как полотно, и словно просвечивалось. Двенадцатая устроила своему старосте торжественную встречу. Через Пикулика хлопцы раздобыли даже «божьих капель» и буханку свежего ситника. Хватило в тот вечер разговоров, шуток и смеха!
Казалось, тюремная жизнь вошла в свою привычную колею, да тут вдруг новая беда навалилась на двенадцатую камеру. На третий или четвертый день по возвращении старосты заболел Иван Сорока. Горел весь, ночью бредил. Утром его забрали в тюремный лазарет, а там уже признали: тиф.
Пришел фельдшер. Не переступая порога, поводил носом и... наложил карантин. И опять никого не выпускали из камеры. Хлопцы как будто духом не падали, пели, шутили, но шутки были невеселые: каждый со дня на день ждал, что и его подкосит болезнь.
Вот в эти тревожные дни мучительного ожидания Кастусь и получил письмо от Алеси Зотовой. Письмо коротенькое, но с важными новостями. Алеся писала, что вышла замуж за учителя Романовича из Блони. Кастусь вспомнил сон про Вальдерозе и усмехнулся: смотри-ка, а говорят, чудес не бывает! Но известие он воспринял довольно спокойно. Алеся, спору нет, девушка умная, хороша собою, но она не для него. Он это давно знал и никогда не льстил себя надеждой. Больше того, всегда старался оставаться по отношению к ней сдержанным, холодновато-вежливым. Серьезный разговор, как правило, переводил в шутку.
В тот же день засел за ответ. Но что-то не писалось. Сперва показалось, что написал слишком сухо и казенно. Второй раз возникло ощущение, что Алеся (а возможно, не столько Алеся, сколько ее муж) может обидеться — и снова порвал. Ладно, как-нибудь после напишется, глядишь, лучше.
Но получилось так, что Кастусь задержался с ответом. Не по своей, разумеется, вине: была другая причина.