Назавтра на утреннюю поверку в двенадцатую принесла нелегкая Славинского. Никто его не ждал, полагали, что не прошла угроза тифа, он в камеру и носа не покажет. Но бравый служака, видимо, задумал именно в эти тревожные дни, когда над тюрьмой витал грозный призрак болезни, сломить арестантов, поставить их на колени. Когда Дождик загремел ключами, никому и в голову не пришло, что идет начальник тюрьмы. Потому и не договорились, как его встречать.
— Встать! — подал команду Дождик.
Кто еще валялся в постели, иные были на ногах и, памятуя прежний уговор, во мгновение ока очутились на нарах, а кое-кто спасовал и вытянулся перед начальством.
— В карцер! — коршуном налетел Славинский на Дурмашкина.— И ты! И ты! Пойдешь и ты! — Палец нацелился в Кастуся.
О карцере Кастусь был наслышан, но в сам в каменный мешок угодил впервые. Полный мрак, да и все равно глаза завязаны платком: говорят, темнота плохо влияет на зрачок. Войдя, Кастусь постоял у дверей, которые со скрытом закрылись за ним, и начал помаленьку осваиваться. Ногою нащупал ушат-парашу. Рукой осторожно провел стенам. Ширина конуры — чуть больше шага, длинна — шага четыре, рукой достаешь до потолка. Ни нар тебе, ни табуретки; на деревянном полу — наросты грязи.
Кастусь знакомился со своей новой обителью спокойно. Что ж, в тюрьме все нужно испытать, через все пройти.
Он потоптался немного, потом постелил на полу бушлат и лег. Лениво потекли мысли. Что там дома, как мать? Только бы не приехал кто-нибудь на свидание, пока он здесь. Зачем лишние разговоры, ахи да охи...
Полежал, пожалуй, какой-нибудь час. Не лежалось: пол жесткий, неровный, а что еще хуже — от него било в ноч зловонием, гнилью, мышами. Он сел, уперся спиной в сырую стену. В голове было пусто. Вспомнилось все же, что так и не написал Алесе. Она переберет все, размышляя, почему от него нет ответа, но о настоящей причине никогда не догадается. Никогда! Он усмехнулся и принялся в уме, без карандаша и бумаги, сочинять для Алеси стихи о карцере:
У нас жутко, словно в гробе,
Мрак промозглый, сырость, смрад.
Мы лежим в бессильной злобе,
Подостлав под бок бушлат...
В обед принесли ведро воды и кусок хлеба. Поздно вечером снова отворилась тяжелая железная дверь. В темноте послышался голос Пикулика:
— Не спишь, Мицкевич?
— Нет.
— Как ты тут? Держи-ка еще один бушлат... Один будет под бок, вторым накроешься...
Целую неделю провел Кастусь в подземелье, во мраке и одиночестве. Все бы ничего, если бы не эти смрад и сырость. По ночам он иногда просыпался от того, что нечем было дышать. Все время снилось, будто кто-то, всем весом навалившись на грудь, душит его.
Тюремная камера после смрадного и темного карцера показалась верхом житейской роскоши. Кастусь мог теперь на собственном опыте убедиться, насколько относительно человеческое представление о счастье. Вчерашний ад сегодня казался раем...
Двенадцатая веселыми возгласами встретила своих четверых страдальцев. Их приветствовали как настоящих героев. Радостно было снова увидеть товарищей, слышать их шутки. А тут еще Кролик:
— Мицкевич, танцуй!
Кастусь увидел в руке у старосты целых три конверта и пустился в пляс. Но его тут же повело в сторону, закружилась голова, и он упал на свой сенник.
Одно письмо было из дому, второе — от дядьки Язепа из Сибири и третье — от сестры Михалины, местное. Кастусь сразу забыл про свои мучения в карцере.
На той же неделе возвратился из лазарета Иван Сорока. Двенадцатая камера была в полном сборе. Но ненадолго.
Вскоре в Минском тюремном замке произошло такое, о чем заговорил весь город и даже вся губерния.
Началось с того, что начальник тюрьмы получил по почте смертный приговор, оформленный по всем судебным правилам. Письмо было доставлено на дом. Стремясь показать что его не запугаешь, Славинский в тот же день обежал все камеры, тыкал «приговор» старостам под нос и допытывался:
— Хотите меня шантажировать? Не выйдет! Не боюсь!
А спустя два дня, под вечер, по всей тюрьме прокатилось:
— Убили начальника!
Еще никто в точности не знал, как это произошло и вообще произошло ли, а тюрьма уже ходила ходуном. Арестанты кричали, молотили в двери кулаками, свистели — каждый как мог высказывал радость и ликование.
Только утром стало известно, что Славинский деятельно убит. Вечером он вышел за ворота тюрьмы и едва сделал несколько шагов, как кто-то дважды выстрелил в него из револьвера: одна пуля пробила грудь, вторая попал в голову. Там, у ворот, он и испустил дух.
Весь день в двенадцатой служили «молебен» по рабу божию Петру. «Отпевали» каждый на своем языке: по-белорусски слово произнес Кастусь, по-русски — Дурмашкин, по-польски — Шпаковский, по-еврейски — Лейвик. Потом Славинского хоронили «поп», «ксендз» и «раввин». Из одеял были сделаны приличествующие случаю убранства, из бумаги — головные уборы и другие причиндалы, за кадило «попа» сошла тюремная медная кружка, подвешенная на шнурках.