Люди, как люди, улицы, как улицы. Город жил своей жизнью: неспешно прогуливались отдыхающие, скорым шагом перемещались горожане, торопящиеся по своим делам, скучали извозчики, лениво смотря на проходящих мимо потенциальных клиентов. Магазины, люди, машины — всё буднично, обыденно и без угроз. А тогда, кого бояться?
— Маман, а почему ты взяла с собой шофёра, да ещё и с оружием? — спросила Женевьева, когда, побродив по магазинам, они уселись на открытую веранду в летнем кафе.
Графиня в этот момент задумчиво смотрела в сторону моря, и лёгкий бриз игрался полями её белоснежной шляпки, удерживаемой шпильками на волосах. Она о чём-то думала или мечтала, и вопрос дочери застал её врасплох. Мгновенно выйдя из мечтательного состояния, она вперила строгий и прямой взгляд на виновницу прерывания её тайных грёз.
— Что ты сказала, Женя, повтори?
— Маман, почему ты взяла с собой шофёра, да ещё и с оружием? — старательно повторила вопрос Женевьева, пытливо заглядывая матери в глаза.
Мать помолчала, пристально смотря на дочь, но та не смешалась под её взглядом и продолжала ждать ответа. Графиня чисто машинально заметила в лице дочери новые черты, которые ранее не были ей присущи. Мягкая округлость нежных щёк сменилась некоторой резкостью, которую давали более обозначенные скулы и волевой подбородок, что не был характерен для женщин её рода и до сей поры никак не выделявшийся.
«Девочка растёт, — вздохнула про себя графиня, — и становится излишне дерзкой. Может, наказать её? Нет, слишком поздно, девица уже на выданье, восемнадцать лет исполнилось, она хочет любить и быть любимой, а князь Юсупов…» Графиня вспомнила слащавого, прилизанного юношу, что томным взглядом смотрел на мужчин высшего света, предпочитая находиться скорее в их обществе, чем в обществе экзальтированных и изнеженных барышень, и её настроение, и так не очень хорошее, испортилось ещё сильнее.
Конечно, барышни разные: и красивые, и безобразные, есть и умные, и откровенные дуры, высшего света и полу высшего, холодные в любви и страстные, но если князю они не нравятся, любые, то с этим ничего поделать нельзя, кроме как разорвать помолвку. Правда, для этого нужен достаточно весомый повод, а его всё никак не находилось.
— Ты слышала, как я разговаривала с отцом?
— Нет, но я знаю, что отец звонил тебе, маман.
— Да, так вот, — графиня замолчала, дав возможность официанту расставить чашечки с какао и тарелку с фруктами. — Отец звонил предупредить, чтобы мы приняли особые меры предосторожности, у нас в империи активизировались иностранные агенты. Конечно, мы в долгу не останемся, но пока весь мир против нас, и у наших противников больше возможностей навредить.
— И поэтому ты носишь дамский револьвер в сумочке, маман?
Взгляд графини невольно метнулся в сторону лежащей рядом на стуле сумочки, и тут же вернулся обратно. Она промолчала, не желая говорить ни да, ни нет.
— А ты, маман, умеешь пользоваться им? — не отставала от неё дочь.
— Женевьева, ты дерзишь, у меня нет никакого револьвера в сумочке.
— А, ну тогда извини, — и дочь уткнулась в свою чашку с какао.
Графиня помолчала, но дело касалось их личной безопасности, поэтому молчать ей не пристало, наоборот, уже давно надо поговорить на эту тему, но… графиня опасалась, и вот почему. Если говорить о безопасности, то придётся упоминать о нападениях на военно-полевые лагеря, о чём писали во всех газетах. Женевьева газет не читала, поэтому ни о чём не подозревала, а зря. И всё же, сказать придётся.
— Ты читала последние газеты?
— Маман, ты же знаешь, я не интересуюсь политикой.
— В газетах пишут не только о политике.
— Ну и новостями тоже.
— Это хорошо, но и одновременно плохо.
— Почему? — задала короткий вопрос дочь, отхлебывая при этом какао и вгрызаясь в хрустящий, желтовато-молочный круассан.
Графиня поморщилась, глядя, как аппетитно жуёт дочь, но ничего не ответила, а подозвала к себе официанта.
— Будьте добры, — обратилась она к нему, — принесите мне, пожалуйста, последний выпуск газеты «Вестник Крыма».
— Сию минуту, ваше сиятельство.
— Гм, мама, ты хочешь дать мне почитать газету?
— Да, думаю, тебе интересно почитать о своих сокурсниках, которые, пока ты тут отдыхаешь, продолжали учиться в военно-полевом лагере⁈ — говоря эти слова, графиня пристально смотрела на дочь, стараясь успеть поймать реакцию на её слова. Любой дрогнувший мускул лица или тела должен о многом ей сказать, сообщить то, чего не скажет язык.
Дочь, дожёвывающая почти съеденный круассан, спокойно проглотила его, запила какао и спросила.