Совместно с прибывшим ко мне саперным офицером мы наметили план работ по укреплению моста и сооружению второго подъездного пути к мосту, специально для артиллерии. Моя рота под руководством сапер сейчас же приступила к работам. Не могу не отметить смелость и находчивость одного рядового еврейчика по установке козел в глубокой и быстрой реке, причем он едва не утонул.
Укрепив мост дополнительными «козлами», балками и новой настилкой, я распорядился его минировать, то есть сделать все необходимые приготовления к взрыву моста после нашего отступления.
Затем я, собрав всех взводных командиров, наметил на высоте, впереди моста, линию окопов для обороны, по обе стороны шоссе от Алленбурга на Клейн-Эйгелау; фланговые окопы давали перекрестный огонь, а окоп внизу обстреливал подход к мосту вдоль реки.
Когда вырыты были все эти окопы и ходы сообщения, я приказал измерить расстояние до ясно видимых рубежей и предметов. Между прочим, я распорядился вырыть один ход сообщения из окопов к мосту, вернее – к ручью, впадавшему в реку Алле. Ручей этот скрывался в прибрежных густых камышах, могущих служить хорошим прикрытием в случае отхода роты из окопов к мосту. На вышке сеновала я устроил наблюдательный пункт с большим кругозором. Все эти работы заняли у нас полных два дня…
24 августа я обратил внимание на высокую полукаменную мельницу на горке у деревни Триммау впереди моста, могущую служить немцам прекрасным пристрелочным пунктом. Я решил взорвать ее и поручил это саперному офицеру. Подложили под основание ее динамит и пироксилин. Сильные взрывы смутили покой некоторых артиллерийских парков и полевых госпиталей. Прискакали оттуда к мосту испуганные офицеры и врачи верхом, спрашивая: где немцы? Почему стреляет наша артиллерия? Я успокоил их, рассказав, в чем дело.
Между прочим, в этот день я получил приглашение на обед в близрасположенный артиллерийский парк. Милая компания молодежи, причем только сам командир парка был кадровый офицер – штабс-капитан, а остальные чины – прапорщики – мобилизованные студенты. Обед был, взамен спиртных напитков, с русским квасом, очень вкусный и сытный. Настроение молодежи было веселое и победное. Много, хотя и шутя, говорили о скором посещении Кенигсберга, о красоте этого города, открытки с видами которого офицеры достали в Алленбурге.
Никто из них еще не подозревал о «тыловых путях»…
Но вот, только что подали сладкое, как командиру парка вручил приехавший ординарец пакет. Я видел, как дрогнуло и побледнело лицо штабс-капитана. Он отпустил ординарца и приказал всем чинам не расходиться. Все насторожились. Затрещал телефон – вызывали из штаба артиллерийской бригады командира парка: приказ об отходе в тыл в первую очередь касался госпиталей и парков…
Когда командир парка сообщил об отходе назад, некоторое смущение было заметно у всех. Недоуменный вопрос: «Что случилось?» – отражался на всех лицах. Через пару часов парк уже выполнял свой тыловой путь!
На фронте, на линии кенигсбергских восточных фортов, в это время шли непрерывные стычки с немцами; много оттуда провозили раненых, направляя их из полевых госпиталей в тыл, в Россию, и наша армия, под натиском свежих немецких корпусов, наконец начала планомерное отступление. Днем шли бои на занятых позициях, а с наступлением темноты, под прикрытием гвардейской и армейской кавалерии, продолжался отход.
Для связи тыловых частей и учреждений с фронтом у меня в Шаллене был промежуточный казачий пост из трех человек. Эти донские казачки, приезжая ко мне каждый день с фронта, сообщали разные новости о происшедших за день стычках, часто сильно преувеличивая наши успехи.
Однажды вернулись на ночь только двое, ведя за собой лошадь третьего. Я спросил: «Где третий?» И вот, со слезами на глазах, бородатый донец рассказал: «Сегодня Бог наказал Макарушкина за то, что вчера он снял с убитого в бою немца золотое кольцо… Шрапнель угодила Макарушкину в голову, и он пал убитый недалеко от того немца, у которого он снял кольцо, а я ему еще вчера говорил: не тронь покойника, не бери кольцо, Бог накажет! Так оно и вышло!»