Постояв на крыльце, пока подвода не исчезла за поворотом, Лобанович вернулся в свою комнату. Итак, он снова одинок, быть может более, чем когда-либо в жизни. На сердце у него было тоскливо. Отъезд Турсевича еще увеличивал эту тоску. Не скоро встретятся они, а если и встретятся, не будет уже той радости, которую обычно испытывали они при встречах. Расходятся их дороги в разные стороны - и в прямом и в переносном смысле.
- Опять мы, монашек, одни, - посочувствовала бабка, войдя в комнату, и прервала мысли Лобановича.
- Ничего, бабка Параска, одиноко мы приходим на свет, в одиночестве и покидаем его.
- Ну вот, уж и готово - покидаем свет! Пусть покидают его лихие люди, а вам жить еще да жить, и не одному, а с красивой женой! - Бабка лукаво посмотрела на Лобановича.
- Как раз и хорошо, что нет жены: лишняя была бы забота.
- Это почему же? - недоверчиво спросила бабка Параска, но задумалась, а затем спросила: - Скажите, паничок, что с вами стряслось? Что-то я в толк не возьму. Тот панич, который уехал, сказал мне: "Неладное случилось с твоим учителем". А теперь я и сама это вижу.
- Ничего страшного не случилось. Обождем немного, и все станет ясно, ответил Лобанович. - Вот того учителя, который был здесь до меня, перевели в другую школу. Могут перевести и меня, могут даже и совсем уволить.
На лице бабки, усеянном мелкими морщинами, отразилась печаль.
- И никуда не переведут, и не уволят! - запротестовала она. - И не надо так говорить!
- Надо рассчитывать, бабка Параска, и так и этак, да больше думать и про лихой конец, чтобы это лихо не было для нас неожиданным.
- Ай! Говорит неведомо что... Вот пойду на каргах поворожу, они скажут мне всю правду.
Она пошла в свою каморку, вытащила из-под сенника колоду старых, как сама она, карт, присела на табуретку возле небольшого столика, стоявшего рядом с кроватью, перетасовала карты на свой особый манер и начала не спеша раскладывать их на восемь кучек, по три карты в каждой. Когда вся колода была разложена, бабка Параска начала переворачивать лежавшие вниз лицом карты в том же порядке, в каком раскладывала их. Каждые три карты имели свое назначение: "для дома", "для судьбы", "для счастья", "для дружбы" и т. д. Перевернув очередную карту, бабка Параска внимательно всматривалась в нее. В середине первой тройки оказался пиковый туз, а с краю бубновая девятка, с другого трефовый валет, это значит - Лобанович. Бабка недовольно покачала головой: такое сочетание карт не на руку учителю, оно предвещало невеселые мысли, неприятности и тяжелые хлопоты. Ничего хорошего для учителя не было и в другой, и в третьей, и в следующих кучках карт. То примешивался какой-то злой и хитрый мужчина, то неприятная женщина, то печальная дорога. Бабка совсем загрустила. Она смешала карты, старательно перетасовала и опять начала новую раскладку. Но и на этот раз ничего хорошего для Лобановича не предвещали карты. А бабка не хотела мириться с этим. Много раз раскладывала она карты и лишь тогда успокоилась, когда характер ворожбы изменился в лучшую для учителя сторону.
Повеселевшая бабка Параска показалась на пороге комнаты учителя.
- Ну, что я вам говорила, все будет хорошо! - проговорила она. - Вот идите гляньте, что говорят карты.
- Однако ты, бабка, что-то очень долго ворожила, - заметил Лобанович.
Бабка хитро улыбнулась.
- Я хотела как можно лучше поворожить для вас.
Лобанович догадался, почему так долго ворожила бабка, но ничего не сказал ей об этом: ведь она так хотела, чтобы все окончилось счастливо для учителя!
- А что же там наворожили карты? - спросил он, чтобы не обидеть бабку.
- А вот зайдите - посмотрите.
- Но ведь я ничего не понимаю в картах.
- А я вам расскажу, что карты показывают.
Восемь троек карт бабка расположила в три ряда, в двух рядах по три тройки, а третьем - две.
- Вот сейчас видно все как на ладони, - показала бабка на первую тройку. - От высокого начальника к вам придут очень приятные вести, каких вы и не ждете.
- Это вот он высокий начальник? - спросил Лобанович, ткнув пальцем в бубнового короля, лежавшего в первой кучке карт.
Бабка Параска с укоризной посмотрела на учителя.
- Так показывают карты, - заметила она. - И не смейтесь, потому что можете испугать свое собственное счастье!
- Да я, бабка, не смеюсь, хоть мне и смешно, что такой балбес, как бубновый король, высокое начальство.
- А почему же не высокое? Каждый может быть высоким, если ему повезет и бог поможет. Смотря кто и что его высоко поднимает.
- Да ты, бабка, просто мудрец! Твоя правда, кого счастье не минует, тот и в лаптях танцует.
Бабка вначале хотела обидеться - ей показалось, что учитель насмехается над ней. Но она сдержалась и только с укоризной проговорила:
- Ну, если вы не верите картам, то нечего вам и ворожить.
- Милая бабка Параска! - горячо сказал учитель. - Верю я или не верю, это не важно. Главное в том, что мне интересно послушать такую славную и умную ворожею, как ты.
Бабка была совершенно обезоружена, а Лобанович еще добавил:
- А если я посмеялся над бубновым королем, ты на это махни рукой. Рыжий балбес мрачного вида! Я только подумал: кто же из высокого начальства мог принять вид бубнового короля? И сам себе ответил: это наш директор народных училищ, статский советник, бородатый Акаронка. И действительно, у него есть сходство с бубновым королем: оба бородатые, оба горбоносые, оба угрюмые и оба дураки.
Бабка Параска не могла удержаться, слушая веселые шутки учителя, а сама рассмеялась. А затем, резко переменив тон, серьезно сказала:
- Вот вы смеетесь и меня рассмешили, это и есть тот добрый знак, что с вами ничего плохого не случится.
И как бы в подтверждение этих слов и ворожбы бабки Параски на следующий день Лобановичу принесли довольно объемистый пакет. Лобанович вытащил из конверта бумагу, в которой за подписью директора народных школ Минской губернии Акаронки выражалась благодарность учителю верханской школы Лобановичу за образцовую подготовку учеников к экзаменам.
XXXI
Возвратись из Микутич, Лобанович не раз вспоминал знакомый хутор, Антонину Михайловну и свою ученицу Лидочку. Нужно все же зайти к ним и так или иначе закончить занятия, довести дело до конца. Ведь нельзя же не учитывать того обстоятельства, что не сегодня-завтра его, Лобановича, из школы уволят. В этом он нисколько не сомневался. Не поможет и благодарность дирекции народных школ. Сообщение полиции о нелегальном собрании учителей в Микутичах, как видно, еще не дошло до высокого начальства. Это высокое начальство всякий раз, когда о нем думал Лобанович, вызывало в памяти ворожбу бабки Параски, а мрачный директор народных школ Акаронка напоминал сердитого бубнового короля. Интересно, как отнесутся к учителю мать с дочерью, когда узнают, что он без службы?
На третий день после возвращения из Микутич Лобанович направился на хутор по хорошо знакомой дороге. Поравнявшись с тем леском, где когда-то попались ему боровики, учитель свернул с дороги, побродил по лесу, а затем присел на гладко спиленный дубовый пень. В лесу было так хорошо и так спокойно, что даже неприятное событие, занимавшее учителя все эти дни, отступило на задний план. Да с ним Лобанович уже свыкся, оно сейчас в прошлом. А жить надо сегодняшним и завтрашним. Что будет дальше? Ну, уволят из школы. Куда же он двинется и что будет делать?
Лобанович вышел из лесочка. "Что сказать Лидочке и ее матери и как сказать?" - спрашивал он себя.
Вот и поворот на хутор Антонины Михайловны. Лобанович шел среди полей, засеянных озимой рожью и яровыми. По сторонам узкой, малонаезженной дорожки среди разных трав и цветов буйно рос и уже вызревал пахучий тмин - приправа многих крестьянских кушаний. И сама узенькая дорожка, и придорожные травы и цветы, и этот душистый тмин напоминали Лобановичу теперь уже довольно далекое детство, когда он ходил по таким же тропинкам с матерью или один и не носил в сердце никаких забот... Эх, счастливая, невозвратная пора!