Все ставни в квартире почему-то были плотно закрыты. Власюк зажег лампу. Лобанович незаметно разглядывал просторный адвокатский кабинет, в котором стояло несколько шкафов с книгами, главным образом по адвокатской специальности.
- Садитесь, дядька Андрей! - показал Власюк на мягкое кресло возле стола. - Я быстро приготовлю чай, или гарбату [Гарбата - чай]. Как лучше сказать по-белорусски - чай пли гарбата?
- Как ни назовешь, все будет хорошо, лишь бы вкусно, - ответил шуткой Лобанович.
- Да не единым чаем жив будет человек. Поищу кое-чего и к чаю на потребу человеку. Что?
Власюк то исчезал, то появлялся, готовя ужин. Всякий раз он говорил что-нибудь, отпускал шутки, сам смеялся густым басом.
- Дом этот как раз помещается на Полицейской улице, под носом, можно сказать, у полиции, а ближе к полиции - оно смелее и спокойнее.
Наконец ужин был приготовлен. Хозяин поставил на стол чайник и накрыл его старой адвокатской шляпой, чтобы чай лучше настоялся. Затем достал из шкафа тарелку с черствыми ломтиками хлеба, вытащил кусок колбасы немалой давности, и тоненько порезал ее.
- Всякая еда куда вкуснее, если со вкусом подана. Что? - говорил Власюк, не очень торопясь с ужином. Уже в самом конце поставил "крючок" горелки, разлил ее поровну в чарки.
- Ужин небогатый, зато демократический. Что? Так выпьем и за наше знакомство и за новую белорусскую газету! - Власюк торжественно поднял чарку.
Выпили. Взяли по кусочку хлеба и по ломтику колбасы.
- Как смотрите вы, дядька Андрей, на выход в свет первой белорусской газеты? - спросил Власюк.
- Для меня это такая радость, такое счастье, что я боюсь даже верить в то, что такая газета может выйти, - взволнованно проговорил Лобанович.
- Выйдет, выйдет! - уверенно сказал Власюк. - Уже и материала собрано столько, что и в номер не вместишь.
- Рад, очень рад и от всего сердца приветствую рождение нового издания, первой газеты, которая будет выходить на белорусском языке! Я не раз думал, что для белорусского народа давно нужен такой орган печати, который на языке народа, на материнском языке, обращался бы к нему со словом правды. Но какое слово правды скажете вы ему, если за правду в тюрьмы сажают? - спросил Лобанович, и в тоне его вопроса слышались страх и тревога за судьбу родного слова.
Власюк разгладил свои пышные черные усы, взглянул на Лобановича косыми глазами.
- Ничего, дядька Андрей, не беспокойтесь и не бойтесь. Мы, белорусы, хитрые, черта обманем. Каждую статью, предназначенную для печати, мы будем согласовывать с юристами: можно ее помещать или нельзя, чтобы сохранить газету? Будем писать так, чтобы комар носа не подточил. Мы собираем и объединяем вокруг нашей будущей газеты сознательных белорусов, лучшие силы народа. Вот я и вас приглашаю в нашу артель.
- Я от всей души готов работать, сколько хватит сил, на благо общего дела, - ответил Лобанович. Ему было очень приятно, что его приглашают на такую важную работу, только брало сомнение, нет ли здесь какой ошибки, недоразумения. - Но чем я заслужил то, что вы приглашаете меня на работу в газете? И почему вы ищете именно меня, - вы так сказали? - спросил он.
Власюк закурил папиросу, покосился на темный уголок комнаты.
- Кое-что мы слышали и знаем про вас. Мы знаем и некоторые ваши произведения. Они не напечатаны, но ходят в народе, будто сложенные самим народом. Вот хотя бы это:
Давялося раз Гаурыле
З вёскi у горад завiтаць.
Чхау пяхотай версты, мiлi,
Каб той прауды пашукаць.
Вы это писали? Что?
- Если б такой вопрос я услыхал от следователя, то сказал бы, что не я, - усмехнулся Лобанович. - Действительно, нечто подобное когда-то я сложил. От вас же я услыхал новый вариант.
- Такова уж судьба коллективного народного творчества, - заметил Власюк. - Важно, что народ принимает основу, а делать изменения в тексте его право. Никакой юрист под это не подкопается. Что?
- Против этого я ничего не имею, - сказал обрадованный Лобанович. А затем искренне и простодушно признался: - Знаете, Никита Александрович, я пробовал писать и по-русски и по-белорусски. Есть такое сильное желание, но сам я чувствую, что по-русски писать мне труднее и написанное выходит нескладно. Кроме того, русская художественная литература такая богатая, что проложить себе дорогу на этом поприще трудно. И как сильно надо написать, чтобы написанное тобою читали с интересом после Пушкина, Лермонтова, Крылова, Гоголя! Писать по-белорусски мне значительно легче и проще - ведь свое, родное, материнское слово сильнее затрагивает струны сердца, простите мне такое книжное выражение. Но все дороги для написанного на белорусском языке закрыты. В результате всего этого я ощущал горькую печаль. И в самом деле - зачем писать, если написанное тобой не дойдет до сердца человеческого?
Лобанович говорил искренне, волнуясь, а потому и речь его была путаная, неровная, словно походка пьяного или хромого человека.
- А сейчас, дядька Андрей, вы можете выйти на дорогу, - заметил Власюк. - И я не ошибался, когда говорил, что ищу вас.
- Я очень и очень благодарен вам, Никита Александрович. У меня сейчас такое чувство, будто я заново на свет народился... Скажите, если это не секрет, какие взгляды, ну, программу имеет в виду проводить ваша газета и как она будет называться?
- Мы еще не окрестили ее. Мы ставим себе задачу - служить белорусскому народу, бороться за его общественные и национальные права, пробуждать его сознание. А остальное я говорил на собрании. Вы слышали меня?
- Я слушал вас внимательно. Удачный пример привели относительно капусты.
- Что, здорово? - спросил Власюк и засмеялся.
- Очень метко! Только не знаю, как понравились капустные головы слушателям.
Власюк снова засмеялся.
- Это им не повредит.
Далеко за полночь Лобанович и Власюк легли спать.
Долгое время не мог уснуть Лобанович. Он вспоминал все события дня. Мысли о белорусской газете разгоняли его сон. В голове слагалась сказка о том, что живое слово, живую мысль - народа не убить, не сковать никакими цепями.
XI
Отшумели свой срок неспокойные осенние ветры. Низкие, рваные, мятущиеся тучи выплакали холодные слезы.
Короткие, сумрачные дни наводили уныние и грусть, угнетающе действовали на самочувствие и настроение. Была та пора, когда люди просили: "Приходила бы скорей зима! Пусть подсушили бы морозцы землю, чтобы она не утопала в грязи и в лужах".
И вот в один из дней беспорядочные, неугомонные тучи, словно испуганные птицы, поднялись выше, сделались более тугими. Подуло с севера здоровым холодком. Земля подсыхала, покрывалась твердой коркой. А к полуночи посыпал снежок, частый, спорый, сухой. Снег шел всю ночь и весь следующий день. К вечеру снегопад прекратился. На западе блеснула печальная, ласковая улыбка солнца и погасла. В небе загорелись первые звезды. Прижал мороз.
Наутро, едва только рассвело и сквозь густые ветви высоких елей, убранных снегом, начали пробиваться холодные лучи солнца, Лобанович вышел из хаты. Упругий морозный воздух обдал его своим дыханием. Совсем другая картина открылась глазам повеселевшего Лобановича. Кругом было так чисто, все сверкало такой немыслимой белизной, что слепило и резало глаза. Лес стал светлее, побелел и утратил свой хмурый, унылый вид. Косматые лапы елей гнулись под холодным пластом снега, а маленькие елочки на опушке леса и старые, корявые пни надели пышные, белые, круглые шапки и башлыки и прятались под ними. И нельзя было удержаться, чтобы не померить своими ногами глубину снежного покрова, как не один раз делал это Лобанович еще в детстве. Снег доходил почти до колен.
"Можно будет и на лыжах походить", - подумал Лобанович. У брата Владимира как раз и лыжи были.
Шло время. Установилась зима с морозами и метелями. В жизни наших друзей ничего особенного не произошло, и пока что их никто не трогал и не беспокоил. Занятия с ребятами проходили своим чередом. Лобанович заручился согласием учителя столбуновской школы представить учеников "кустарной" школы к выпускным экзаменам как своих. Великую радость пережил Лобанович, когда ему прислали первый номер первой белорусской газеты. Он читал и перечитывал каждую статью и заметку, каждое стихотворение. Все это было так ново, так необычно. Наиболее сердечный отклик на появление белорусской газеты услыхал он от крестьян своего села Микутичи, куда нарочно ходил почитать людям написанное их простым, родным мужицким словом. И сам Лобанович стал горячим и преданным сторонником и пропагандистом родного языка, на котором печаталась газета. Но каждый номер газеты подвергался репрессиям со стороны царских чиновников и цензуры. Газету задерживали, штрафовали, конфисковывали и, наконец, совсем запретили, а редактора осудили на год заключения в крепость. Вместо запрещенной начала выходить газета более умеренная, с либерально-буржуазным уклоном. Однако и эту смиренную газету царские чиновники донимали разными придирками, душили штрафами и белыми пятнами.