- Ну, что скажешь, Янка, на это?
- Братцы мои! Матушки и батюшки! - не мог прийти в себя Янка. - Не обманывают ли меня мои глаза? Не ослеп ли я? Не водит ли меня черт по болоту? - Янка весело перекрестился. - Что же это значит? - развел он руками и вдруг схватился за бутылку. - Выпить за того доброго человека, который подал за бездомных "огарков" голос в "Минском голосе"!
- Выпить! - поддержал приятеля Андрей. - А вот о чарке мы забыли. Из чего будем пить?
- Как из чего? Обойдемся без веревки, была бы коровка!
Янка передал бутылку Андрею.
- Горелка твоя и твоя новость! Благословись, отче Андрей! Хлебни! Из горла в горло!
Андрей выбил из бутылки пробку.
- Так вот, братец Янка, возрадуемся и возвеселимся. Пусть отступится от нас лихо, а хорошо начатое пусть хорошо и кончится. Будь здоров!
Горелка забулькала во рту у Лобановича за частоколом зубов. Добрую чарку влил он в рот.
- Столько же, брате, возьми и ты, - передал он бутылку Янке и отметил ногтем на стекле, сколько тому полагалось выпить.
Янка взял бутылку, глянул в сторону Панямони и Столбунов, затем повернулся лицом к Микутичам, поднял глаза на Демьянов Гуз.
- Слышите вы, местечки и села, и ты, Демьянов Гуз, и вы, дороги, по которым мы ходили, ходим и будем ходить! Будьте здоровы! Будь здоров и ты, добрый человек, закинувший за нас доброе слово в "Минском голосе"! Пусть тебе легко икнется в эту минуту! И ты, Нейгертово, будь здорово!
Лобанович усмехнулся. Янка глотнул в два приема свою порцию, крякнул, вытер губы, почесал нос и заметил:
- Должно быть, еще выпьем!
- Горелка еще есть, - потряс Лобанович бутылкой. - Давай закусим!
Янка посмотрел на бутылку, прикинул на глаз, столько ли он выпил, сколько было отмерено, и заявил:
- Немного перебрал! Знаешь, натура уж моя такая - на работе не дотягиваю до нормы, а во время выпивки перетягиваю!
- Ну, ты немного клевещешь на себя, Янка!
- Клевещу потому, что мне весело, а водка начинает дурманить.
Друзья сидели над рекой под кустом, закусывали, шутили, прикладывались к бутылке. А когда опорожнили ее, Янка дал полную волю своим чувствам:
- Есть ли на свете такой вельможа, которому я позавидовал бы сегодня? Есть ли такой замок или дворец, на который я променял бы этот куст над Неманом? Ничего подобного нет!
Янка энергично махнул рукой.
- Откуда же у тебя такое счастье?
- Из двух источников: один - статья, а другой - вот эта бутылка, к сожалению пустая.
- Из пустой бутылки можно сделать полную. Но как же ты относишься к "Кудеснику"? Каково, на твой взгляд, его значение для нас?
- Да ведь это, братец, дождь в великую засуху! - воскликнул Янка. - Ты вот посмотри на луг, на пригорки: выжгло их солнце с весны, а прошли дожди они начали оживать. Видимо, произошел и для нас какой-то благоприятный поворот.
- Так приблизительно рассуждает и Костя Болотич. Он сказал даже: "Минский голос" для полицейских, для попов и чиновников то же самое, что "Символ веры" для правоверных христиан".
- Браво! - крикнул Янка.
- Знаешь, дружище, если на то пошло, сбегай к Моне - он сразу же здесь, за мостом, - и возьми еще "крючок", тогда я расскажу тебе, как появился "Кудесник" в черносотенной газете и кто он такой.
- На край света побегу ради этого!
Лобанович хотел дать деньги.
- Моя копейка также не щербатая, - отвел руку приятеля Янка и помчался к Моне.
Под тем же лозовым кустом рассказал Лобанович приятелю о всех своих приключениях - об изгнании из Вильны, о визите к редактору "Минского голоса" и о результатах этого посещения.
- Знаю, мой друже Янка, - сказал в заключение Андрей, - правда, прикрытая дерюжкой, интереснее, чем голая правда. И мне кажется, что ты даже разочарован историей "Кудесника". Наша репетиция не пропала даром.
Янка сказал в восхищении:
- "Кудесник", ты хитрый старик!
XXVII
Андрей и Янка обосновались на некоторое время на просторном гумне дяди Мартина. Если бы заполнить это гумно доверху хлебом и сеном, добра хватило бы на три таких хозяйства. В одном из углов лежала довольно большая куча прошлогодней соломы, изгрызенной мышами. Там, разостлав дерюгу и накрывшись домотканым одеялом, друзья спали крепким крестьянским сном.
Гумна нарочно строились так, чтобы в них имел свободный доступ наружный воздух, поэтому в стенах гумен и над широкими воротами вдоль всей стрехи обычно было много щелей. С двух сторон под крышей были даже парные оконца без стекла, через которые влетали и вылетали ласточки - они очень любят гнездиться на гумнах. Надо заметить, однако, что щели на гумнах оставлялись с таким расчетом, чтобы в них не засекал дождь, а зимой ветер не нагонял снега.
Всходило солнце. Пробуждалось ясное летнее утро. Тысячи щелей и дырочек загорались на солнце, и все гумно наливалось сверкающими потоками света, блестело, жило и сияло в золотых лучах.
- Убей меня гром, если что-нибудь подобное видел когда-нибудь царь, сказал, пробудившись, Янка и залюбовался лентами ярких лучей, в которых носились мириады пылинок. - Ты слышишь, что я тебе говорю? - спросил он, не услыхав ответа приятеля.
Андрей наблюдал, как над гнездами трепетали легонькими крылышками юркие ласточки и мирно щебетали.
- Знаешь ли, Янка, я никогда не видел, чтобы ласточки дрались между собой, - заметил он, пропустив мимо ушей слова друга - он просто не слыхал их.
- Славные птушенции! - подхватил Янка. - Когда они начнут щебетать над гнездом, я вспоминаю молодиц, которые соберутся порой с ведрами возле колодца и на все голоса разливаются.
На гумно долетали привычные отзвуки трудового крестьянского дня. Несколько раз стукнула дверь в хате, скрипнули ворота в хлеве - это мать пошла доить корову. Вот заскрипел журавль над колодцем. Немного спустя застучал секач в корыте - готовился завтрак свиньям. Затем послышался недовольный голос Юзика, другого брата Андрея, - он выгонял на пастбище скотину, недоспал, был сердит и свою злость вымещал на коровах. Дядька Мартин остановил Юзика также сердитым окриком:
- Что ты хлещешь кнутом корову? Что она тебе сделала? Вот возьму этот кнут да хлестну по твоей спине.
Юзик молчал, пока двор не остался позади, а потом огрызнулся:
- Не достанешь, руки коротки! А кнут - вот он, в моих руках.
- Гляди, Дюбок, чтоб он не очутился в моих руках!
Дядька Мартин сидел на толстом полене и отбивал косу. Однообразный стук молотка по железной бабке, вбитой в колодку, вторил утренним звукам, разносившимся по двору. Ко всем прежним звукам сейчас присоединялось пение горластого петуха.
Лобанович вспомнил, какая сейчас горячая пора: дядя Мартин ладил косу, приближалось время косьбы. Нужно было торопиться: ведь если русиновцы скосят свои полосы, то они сразу же и лошадей пустят на скошенный луг, и если останутся там две полоски луга дяди Мартина, их потравят, потопчут кони. Совесть Лобановича говорила - надо помочь Мартину.
Друзья лежали молча. Каждый думал свое. И вдруг Лобанович прервал молчание.
- Знаешь, Янка, какой афоризм скажу я тебе?
- А ну! - оживился Янка, словно очнувшись.
- Всему на свете есть конец, - торжественно промолвил Андрей.
- Это правда, как правда и то, что если человек голоден, то он хочет есть, - подпустил "жука" Янка.
- А если правда, то довольно нам лежать, давай подниматься.
- Вставание не стоит такого "афоризма", - все еще шутил Янка, но вылез из-под одеяла и сел на соломе. - И хорошо же спать здесь! Не спишь, а божественный напиток пьешь!
- Гумно - это дача на даче, рай, который не снился Адаму и Еве.
Друзья быстро оделись и пошли умываться на Неман. На тропинке, протоптанной возле гумна и ведущей к реке, они остановились и поздоровались с дядей Мартином, лихо сдвинувшим на затылок "варшавскую" фуражку. Когда-то Мартин носил ее только по праздникам, теперь она состарилась, утратила свой прежний шикарный вид, форму и цвет, но даже и в таком виде напоминала фуражки, которые носили фольварковцы.