Отец Николай вдруг резко меняет тон.
- И как это Митрофан Васильевич польстился на нее? Вы же видели, какой это выродок... Она просила меня замолвить перед вами словечко, но я не отважился. По совести вам скажу, я не оставил бы ее.
- Жалко выбрасывать человека. Ну куда же ей деваться? И не она виновата в том, что она выродок, что над нею, правду сказать, надругались.
- Да, да, - соглашается отец Николай, и лицо его становится хмурым, а глаза вперяются в неведомые дали. - И все же вы гуманный человек. Вы этим завоевали симпатии крестьян.
Затем отец Николай показывает учителю свой дом, следы мозолей на руках от тяжелого труда. Рассказывает о своей речи перед архиереем, о Федоре Михайловиче Достоевском, и его долго сотрясает мелкий утробный смех. Осматривая апартаменты отца Николая, Лобанович невольно чувствует во всем что-то специфически поповское. Ему приходит на память отец Кирилл, то же самое ощущалось и у него в доме - что-то затхлое, мертвое, трупное. Но учитель не может сейчас долго думать об этом - немного чопорная маленькая матушка приглашает на стакан чаю.
XV
Эх, и погодка стоит на Полесье!
Только старые люди помнят такие пригожие дни. Теплынь, безветрие, солнце. В синей дымке нежатся дали. Золотисто-красная листва неподвижно свисает с ветвей высоких вязов. Темные ночи полны какого-то торжественного покоя, и небо, кажется, ниже склонилось к земле, чтобы подслушать ее извечные жалобы. А яркие, крупные звезды, словно алмазы, усыпают небо, дрожат, переливаются всеми цветами радуги, о чем-то безмерно великом говорят душе, зовут шире расправить крылья и лететь в далекие просторы, раздвинуть тесные границы омраченной заботами жизни и узнать еще не изведанную радость.
Эх, погодка, погодка!
Начинают во второй раз зацветать сады. Старые люди говорят, что это к тяжелому году...
Ожила выгоновская школа. Звенят детские голоса. На просторной площадке возле школы детям так славно поиграть во время переменок. Около двадцати новичков записалось в первый же день приема. Но среди них нет ни одной девочки, хотя учитель сделал все, что мог, чтобы привлечь их к учению. Крестьяне находили, что девчатам наука не нужна: и так с бабами трудно сладить, а что из них будет, если еще учеными станут! Хлопцы и те не все ходят в школу. Так пускай девчата сидят дома да куделю прядут.
Беседуя с крестьянами на эту тему, Лобанович узнал от одной молодицы, почему матери не пускают дочерей в школу. Лет пять назад ходила учиться одна девочка, одна на всю школу. И училась хорошо, да заболела как-то зимой и умерла. Наверно, с ученья и болезнь приключилась. Так думают матери, и никто из них после этого не отваживается послать свою дочку в школу.
Теперь у Лобановича уже есть небольшой учительский опыт. Пока что он больше играет с детьми, чем учит их, - пусть привыкают к школе, осваиваются, постепенно втягиваются в свою новую жизнь. И он занимается с ними только до обеда. А среди малышей есть такие славные ребятки, и особенно выделяется из их среды Алесик Грылюк. Алесик выглядит заброшенным и одет беднее всех. Рубашечка у него рваная, немытая, заношенная.
- Почему ты такой грязный? - спрашивает его учитель.
Алесик молчит. За него отвечают мальчики:
- Он сирота, у него мать умерла.
Алесик печально склоняет головку и тихонько перебирает пальчиками по парте.
Жалко малыша.
Лобанович молчит, смотрит на него, потом подходит и ласково говорит:
- А все же, братец, ты уже сам умыться можешь.
Заходит разговор о чистоте. Ведь все мальчишки не безгрешные в этом отношении. Волосы у них длинные, нечесаные, присмотришься - вши ползают. Руки - хоть репу сей.
В школе есть машинка для стрижки. На школьном дворе во время перемены учитель стрижет своих маленьких учеников. Тут же стоит блюдечко с керосином и вата. Острижет - окунет вату в керосин и вытирает вшивые головы. Вши сразу мертвеют. Детям очень интересно смотреть, как срезаются ровными рядами пряди волос, они тычут пальцами в голову, указывают на грязь. Потом под наблюдением учителя моют остриженные головы, лица и уши.
Работа в школе помогает Лобановичу быстрее "пустить корни" на новом месте, глубже ощутить полноту жизни. Пока не все ученики собрались в школу, у него остается свободное время. Он пользуется этим для лучшего ознакомления с Выгонами. За несколько дней он обошел все окрестности, осмотрел дороги и тропинки, - ведь в этом знакомстве всегда есть нечто свежее и интересное. А недавно ездил и в Пинск. Связь с городом простая и легкая - три раза в неделю посылает волость подводу на почту. В Пинске же он и лавку себе облюбовал, где можно брать кое-что в долг, - деньги ведь не всегда бывают в кармане. Для Алесика он купил бумазейную рубашку и поясок, жалко было заброшенного мальчика и хотелось чем-нибудь скрасить его жизнь.
В свободные минуты заходит учитель в волость, где у него появились уже знакомые и можно завести новые знакомства. А на селе порой встретишь веселую и смешную картинку крестьянской жизни.
Недалеко от волости есть пивнушка. Содержит ее Максим Гулейка. В последние дни возле пивнушки заметно необычное движение. Чаще заходит туда и старшина Захар Лемеш. Сам старшина твердо на ногах держится. Видимо, блюдет себя, дело какое-то обделывает. У старшины определенная цель. С крестьянами он ласковый, задабривает их и щедро угощает. Лобанович не в курсе дела, остается только обычным зрителем того, что происходит возле пивнушки. А там взад и вперед снуют люди. В пивнушку идут серьезные, со следами житейской заботы на лицах, а выходят из нее раскрасневшись, и ноги их ступают невпопад. Тут уж и песню услышишь, и самую задушевную беседу, и самую ласковую брань, без примеси даже и капли злости. Просто людям весело и хорошо, как, например, вот этому хромому дядьке Есыпу.
Есып уже пожилой человек. Борода его свалялась войлоком, а в самом конце хвостиком закрутилась, как в неводе мотня. Края черной свитки разошлись в стороны из-под широкого домотканого пояса. Белая длинная рубаха расстегнута. Широкая прореха открывает грудь и живот до самого пупа. Старый картуз съехал со своего обычного моста на голове и повернут козырьком в сторону. Все это делает фигуру дядьки Есыпа необычайно потешной. Выражение же его лица самое ласковое, самое добродушное. Движется Есып как-то вприпрыжку. В этом виновата его хромая нога, а пиво только слегка водит его по сторонам.
Посреди волостного двора дядька Есып останавливается, ворочает головой вправо и влево. Видит учителя, подает руку.
- Здравствуйте, пане учитель. Вот немного выпили, - рассказывает Есып. - Ты свое дело знаешь, а мы свое. И всем нам хорошо! - повышая голос, говорит он. А потом вдруг меняет тон, как бы спохватывается: - Ты учи, учи нас и деток наших, потому что мы глупые. Ой, какие мы глупые!.. Учите, учите, - понижает голос дядька, - я вам не компания... Простите меня!
Есып берется за шапку, намереваясь снять ее, но никак не может нащупать козырек и потихоньку отходит и кланяется, а потом решительно направляется в ворота. Выходит, прихрамывая, на улицу и снова останавливается, оглядывается. На глаза ему попадается церковь. Дядька кивает сам себе головой и заводит:
И-и-и-же хе-е-е-ру-ви-и-мы,
Хе-е-е-ру-ви-и-мы,
Тай-на да та-ай-на обра-зу-ующая...
Пропел немного и бросил, а может быть, Шугай Михалка помешал, идя навстречу.
- Михалка! - останавливает его Есып. - Знаешь, браток, что?
- А что? - спрашивает Михалка.
- Побей ты меня! Побей, браток!
Михалка смотрит на Есыпа и смеется.
- Ты не смейся, а побей меня.
- Как же я, дядька, буду бить вас? За что?
- Не спрашивай, за что, а возьми и побей меня, - стоит на своем дядька Есып.
- Ну, как я буду бить вас? Вы же все-таки старый человек.
- Го! Спрашивает, как будет бить... Дай по морде - и все.
- У меня же и злости на вас нету.
- А ты разозлись, браток, и тресни.
- Не за что бить вас, дядька.
- Брешешь, Михалка, есть за что! Не потакай ты мне. Прошу - побей меня! Если ты меня не побьешь, то я пойду и буду бить свою старуху.