Ольга Викторовна рассказывает, как летом она жила среди студентов и учителей, какие разговоры велись между ними, как враждебно настроены они против этой "казенной трухи". У нее есть интересные книги, которыми она охотно поделится со своим соседом. Беседа тянется за полночь, пока Лобанович, как хозяин, не вспоминает, что учительница устала с дороги, что ей нужно отдохнуть.
А со двора на них смотрит не одна только черная, молчаливая ночь: дьячок Ботяновский стоит на границе света, падающего из окна учительской квартиры, и густо нависшей над землей тьмы. Он пристально всматривается в молодую пару, ловит каждое движение их мысли на лицах. В его голове копошатся разные предположения, догадки, а когда он убеждается, что эта чернявая стриженая девушка остается здесь ночевать, удивлению и возмущению дьячка нет предела.
XIX
Ольга Викторовна взяла с Лобановича слово, что он в ближайший праздничный день наведается к ней. На этом они и расстались.
А тем временем дьячок Ботяновский не мог удержаться, чтобы не рассказать соседкам-поповнам, отцу Николаю и лесничему о позднем визите учительницы к его соседу и - что еще было интересно - о ее ночевке в его квартире. Дьячок при этом не пожалел красок, чтобы описать все подробно: как они пили чай, как она вытирала стаканы, как он подсаживался к ней и как она наклонялась к нему. И это все дьячок видел случайно, проходя мимо школы.
- Подумайте, что творится на свете! Чему же они могут научить детей? возмущался дьячок.
Добродетельные поповны выслушали с большим интересом рассказ дьячка. Слушая, они переглядывались, а по их лицам пробегали иронические улыбки.
- А какая она, красивая? - спросила младшая поповна, Антонина, более живая и ехидная.
- Стриженая! - ответил дьячок, и это слово прозвучало в его устах как равнозначное слову "пропащая". - А какая она дальше, одному Вельзевулу, князю тьмы, известно. Блудница содомская!
- На красоту теперь не смотрят, - сокрушенно замечает старшая, Глафира, считающая себя красивой. - А пример тому - безносая Ганна и Митрофан Васильевич. - И она вздыхает.
Оставшись вдвоем, поповны долго обсуждали это происшествие и изливали всю горечь своего застарелого девичества. А Ганне учинили допрос, - ведь интересно же узнать еще что-нибудь новенькое!
- И долго они сидели? - спрашивает Антонина.
- Не знаю, паненочка. Я уже легла спать, а они еще сидели.
- И она сама вытирала стаканы?
- А кто ее знает! Взяла у меня полотенце.
Ганна боится сказать что-нибудь лишнее: ведь учителя она уважает и ничего плохого в нем не видит.
- А где она спала? - спрашивает теперь уже Глафира.
- На кушетке.
- А он где спит?
- А он - в этой маленькой комнатке, что возле кухни.
- А ночью не вставал он? Не слыхала?
- Нет, не слыхала. Панич еще с вечера, ложась спать, отдал той паненке ключ, чтобы она заперлась.
- Ключ отдал? Зачем? - интересуется Антонина.
- Должно быть, чтобы она заперлась и спокойно спала.
- И она взяла ключ?
Ганна выказывает нетерпение и нежелание отвечать на такие вопросы.
Отец Николай также выслушал дьячка внимательно. Вначале он сделал удивленные глаза, а затем засмеялся и наконец спросил:
- А какова она собой? Ничего девушка?
Отец Николай человек молодой, и его нет-нет да и смущает порой дьявол и заставляет заглядываться на пригожих молодиц. Дьячок это знает.
- Ничего девушка, сочная и фигуристая.
Отец Николай глотает слюну.
- Что же, и ты, Амос Адамович, был молодой. Может, и теперь злой дух искушал тебя, когда остановил возле окна?
Долгий смех снова сотрясает живот отца Николая, а дьячок опускает глаза.
- Спета моя песня, отец Николай, - отзывается он и печально вздыхает.
- Так ли это, Амос Адамович? - спрашивает отец Николай и хлопает дьячка по плечу. - Аврааму было сто лет, когда родился у него Исаак, а тебе до ста, гляди, лет сорок осталось?
Дьячок выпрямляет сгорбленную спину.
- Да оно если бы на то пошло, отец Николай, старый вол борозды не портит.
- Вот видишь! Так-то, Амос Адамович, - добавляет отец Николай, - Мы видим сучок в глазу брата своего, а бревна в своем не замечаем.
Отец Николай немного разочаровал дьячка. Правду сказать, в глубине души он и сам понимал, что в этом происшествии нет ничего необычайного, но какой-то бес не давал ему покоя, восстанавливал его против учителя. Скорее всего, это была просто глухая зависть к своему соседу, зависть немощной старости к здоровой молодости. Но этому чувству он старался придать иную форму. Как-никак, учитель должен быть примером, а не шашнями заниматься.
И дьячок не может успокоиться. Идет к лесничему. Заводит разговор об учителе.
- Он, видно, серьезный хлопец, - отзывается лесничий, - и работник хороший.
- Гроб беленый! - замечает дьячок и рассказывает про визит учительницы.
Лесничий слушает внимательно. На его губах блуждает улыбка. Он сам далеко не святой по женской части человек. Выслушав дьячка, он говорит:
- На ловца и зверь бежит, если он только сам не дурак. - А затем он еще больше расхолаживает дьячка: - Это пустяки. Я знаю случаи, когда студент и студентка ночуют в одной комнате, на одной постели, и ничего между ними не бывает.
Таким образом, рассказ дьячка не произвел на мужчин того эффекта, на который он рассчитывал. Зато женщинам он дал для пересудов богатый материал, которого им хватило на долгое время.
Вскоре после этого происшествия дьячок заявился в школу. На этот раз он пришел сюда в качестве учителя. Отец Николай в связи с хозяйственными или иными делами не мог прийти на "закон божий" и попросил дьячка заменить его.
- Ты, Амос Адамович, живешь там близко, сделай одолжение, займись чем-нибудь с учениками.
- Можно, отец Николай! - согласился дьячок.
В дело преподавания Ботяновский не имел практики. Но она ему и не нужна. Он сам когда-то изучал "закон божий", помнит, как учили в его время. Правда, он многое забыл, но кое-что в памяти еще осталось. Вот о том, что сохранила ему память, он и будет говорить.
Ученики были весьма удивлены, увидев Ботяновского в школе. Многим из них приходилось иметь дело с дьячком, когда они забегали летом к нему в сад и огород, а он гонялся за ними и бранился последними словами.
Дьячок приступил к делу не торопясь. Сперва сообщил, что отец Николай поручил сегодня ему заняться "законом божиим". Всю школу соединил он в одну группу и приказал детям сидеть тихо, слушать внимательно. А затем начал.
- Ну, ты! - тычет пальцем дьячок в школьника.
Поднимается несколько ребят, так как вывернутый палец дьячка направляется сразу на нескольких учеников.
- Чего вы встали? - кричит дьячок.
Дети начинают хихикать.
- Я вам посмеюсь, бездельники вы! - грозит он. - Ну, вот ты, чернявый, с краю!
Поднимается "чернявый, с краю".
- Как тебя звать?
- Михалка.
- Фамилию твою спрашиваю, дурень!
- Мажейка.
- Это какой Мажейка? Тот, что возле кузницы?
- Эге, - отвечает ученик.
- А как тебя дразнят?
Михалка молчит, а из всех уголков, вначале тихо, а затем сильнее, звучат голоса:
- Латак, Латак!
- Много наделал ты в огороде дырок? - спрашивает дьячок.
- Нет, немного.
- Ну, сколько?
- Может, с десяток морковок и вырвал.
- Ах ты разбойник! Ну, садись.
Под дружный хохот детей Михалка садится, а дьячок топает ногами и машет руками, чтобы успокоить их.
- Хоть вы и учитесь, но ничего не знаете, - начинает дьячок речь, причем говорит он на языке полешуков, которым он владеет лучше, чем русским. - Начнем с конца, вернее - с самого начала, потому что вы дурни и ничего не знаете. Так вот... Вначале ничего не было: ни неба, ни земли, ни наших Пинских болот, ни камыша на них.
- А чем тогда печи топили? - спрашивает кто-то сзади.
- И печей не было, и хат не было, - отвечает дьячок, - ничего не было. Был один только бог... А где живет бог? - прерывает сам себя дьячок, обращаясь к ученикам.