В голосе Ольги Викторовны слышится насмешка. И вдруг она резко меняет тон:
- Да вы просто смеетесь, шутите, Андрей Петрович, и мне нравятся ваши шутки!
- А если я говорю это серьезно?
Ольга Викторовна поднимает на него бойкие глаза.
- Серьезно говорить так вы не можете.
- Почему?
- Если вы говорили это серьезно, то вы либо фальшивый человек, либо очень плохой революционер.
- Лучше быть плохим революционером, чем фальшивым человеком: ведь фальшивому человеку стать искренним гораздо труднее, чем плохому революционеру сделаться хорошим.
- Это правда, с этим я согласна, и вы мне нравитесь вашей искренностью.
- Неужели я вам нравлюсь? Впервые слышу это от девушки!
- Ах, какой несчастненький! Ну, и в последний раз слышите это, не надо придираться к словам!
Лобанович придает лицу трагическое выражение, низко свешивает голову и печально качает ею.
- Неужели это правда? Неужели никогда не услышу я от девушки, что нравлюсь ей? Не услышу!..
- Не услышите, - подтверждает Ольга Викторовна.
В один миг трагическое выражение исчезает с его лица. Он быстро вскидывает голову.
- И наплевать!
Такой быстрый и неожиданный переход от отчаяния к беззаботности веселит учительницу, и она заливается веселым смехом.
- Лучшего в вашем положении и не скажешь, - говорит она, не переставая смеяться.
Какая-то новая мысль загорается в живых, выразительных глазах учительницы.
- А скажите, Андрей Петрович, - переменив тон, спрашивает Ольга Викторовна, - любили вы кого-нибудь хоть раз?
Лобанович невольно опускает глаза, но быстро справляется с замешательством и в свою очередь спрашивает:
- А как вам кажется?
Ольга Викторовна вглядывается в Лобановича.
- Мне кажется, любили и теперь любите.
- Кого? - снова спрашивает Лобанович.
- Ну, это уж вам лучше знать.
Лобанович устремляет глаза куда-то в пространство и молчит.
- А вы мне все же не ответили на вопрос, - не отступает учительница.
- Если парень начинает рассказывать девушке о своей любви к другой девушке, это означает, что он переносит свою любовь на ту, которой рассказывает.
На лице Ольги Викторовны мелькает радость.
- Это правда?
- Думаю, что правда.
- Но это в том случае, когда рассказчика не тянут за язык?
Лобанович помолчал.
- И это правда.
Ольга Викторовна в свою очередь опускает глаза и задумывается.
- А если бы девушка рассказывала парню о своей любви к другому, то и тогда была бы правда?
- Правда осталась бы правдой.
- И такой вывод делаете вы из собственного опыта? - допытывается учительница с лукавой улыбкой.
- Нет, это только теория, и она, думаю, подтверждается практикой.
- А что послужило причиной создания такой теории?
- Жизнь. Молодая человеческая жизнь.
Ольга Викторовна заливается смехом.
- Ах вы психолог-сердцевед! - в ее словах слышится скептицизм.
Лобанович хитровато улыбается.
- У вас, Ольга Викторовна, был такой случай, когда один ваш знакомый поведал вам о своей любви к другой, а вы полюбили его раньше, чем он рассказал вам это. Я не буду спрашивать, было это или нет, так как знаю, что было.
Ольга Викторовна приходит в замешательство и слегка краснеет. Лобанович делает вид, что не замечает этого.
- Черт знает что вы плетете! Хватит об этом! - говорит она. - Не затем пришла я к вам, чтобы говорить о любви.
Она, кажется, разозлилась на свою слабость, ведь у нее к нему есть нечто более важное...
- Знаете, коллега, что я хотела вам сказать?
- Нет, не знаю.
- Так вот. Вошла я в одну революционную организацию, имею там знакомства. И вам непременно надо связаться с нею.
Лобанович молчит, о чем-то думает. Он и сам знает, что рано или поздно, а стать ближе к какой-нибудь революционной организации ему придется. Он чувствует, что надо сделать какой-то новый шаг в жизни, важный и небезопасный шаг. И теперь как раз наступает решающий момент.
- Разумеется, связаться с организацией надо, - наконец говорит он.
- Непременно надо! - подхватывает Ольга Викторовна. - Все, что есть здорового, честного, должно выступить на борьбу с самодержавием и вести ее организованно: ведь реальная сила только и может быть создана тогда, когда будет крепкая организация и когда работа будет вестись по строго определенному плану. Организация поможет вам и литературой, и деньгами, и живым советом. Организация поддержит вас, за ее спиной вы будете чувствовать себя увереннее и смелее. А теперь как раз идет собирание революционных сил, эти силы растут, крепнут, идет широкая подготовка к вооруженному восстанию, и недалеко время, когда вспыхнет революция. Хныкать в такое время над военными поражениями самодержавной России просто смешно. Чем больше этих поражений, тем шире будет расти недовольство, тем больше шансов на революцию, на ее победу.
- И вы верите в близкую победу революции?
- Я уверена в этом, - горячо отвечает Ольга Викторовна.
- Может, вы больше в курсе дела, если так глубоко верите в революцию и в ее победу. Я же, признаться, не разделяю полностью этой веры, ибо для меня неясны две силы в государстве, от которых и будет зависеть все, крестьянство и армия. Меня глубоко взволновал один факт и заронил сомнение в мою душу. Летом довелось мне ехать по Полесской железной дороге. На одном небольшом разъезде я остановился, и мне пришлось остаться там дня на два. Проходил царский поезд. На протяжении всей железной дороги стояла охрана. Впереди стояла цепь войск, за ней тянулась линия полицейской охраны и третий ряд - охрана крестьянская. Никого и близко не подпускали к железной дороге. Задержали все движение. Царских поездов было два; в одном из них ехал царь, но в каком - никто не должен был знать. Представьте же себе, когда проходил царский поезд, крестьяне по добровольному почину высыпали из деревень и становились на колени за этими тремя линиями охраны. И заметьте - такие случаи имели место не только здесь, но и в других губерниях.
- Андрей Петрович! Стоит ли придавать этому значение? Начнется революция, и все изменится внезапно и стихийно. И тот, кто становится теперь на колени перед царским поездом, пойдет с дубиной на самого царя. Во время революции настроение изменится быстро. А войско, армия, вы думаете, целиком стоит на стороне царя?
- Этого я не знаю.
- В том-то и штука, что вы многого не знаете.
Понизив голос, Ольга Викторовна тихо добавляет:
- В армии ведется работа, и почва для этой работы имеется. Революция приближается, и она заявит о себе так громко и неожиданно, что земля задрожит и небу жарко станет.
Лобанович слушает и удивляется, как много революционного запала в этой смуглой девушке со стрижеными волосами и как горят ее глаза. Ему неловко перед ней: ведь где-то там, на дне его души, шевелятся робость и сомнение, чего нот, как видно, у нее.
- Так, - говорит он. - Ну что ж, в добрый час!.. Так вы, Ольга Викторовна, помогите мне, познакомьте меня ближе с организацией, чтобы можно было попасть на собрание, кое-какие знакомства завести.
- С великой охотой! Я так и знала, что вы это сделаете, - говорит она, и удовлетворение отражается на ее лице.
Поздно вечером Ольга Викторовна идет в свою школу.
- Ну, я вас немного провожу.
Когда они отправляются в дорогу, на выгоне напротив окон квартиры учителя тихо проползает сутулая человеческая тень и скрывается в темном закоулке, оставаясь незаметной для них.
Далеко за переездом, возле самого села, учитель останавливается.
- Ну, Ольга Викторовна, теперь вы, можно сказать, и дома. Бывайте здоровы!
- Андрей Петрович! А вы ночуйте у меня. Зачем вам идти так поздно?
- Не так уж и поздно. Пока вы приготовитесь ложиться спать, я буду дома.
- А почему вы не хотите ночевать?
- Я люблю ходить ночью - это раз.
- И боитесь сплетен - это два.
- Ну, пусть будет два, - соглашается Лобанович.