Значит, раб убежал от собак.
К несчастью, имя владельца, напечатанное типографским шрифтом, вызвало очень интимные и яркие воспоминания. Смутная фигура, оставившая версальскую розу в ее окне, пока она спала. Вальс на галерее в лунном свете. Царапанье ткани его костюма по голой коже ее рук и запах табака и лавровишневой воды. Невероятная мягкость его губ на ее виске, поразившая и смутившая ее, оставившая ее почти безвольной… пока движущаяся тень не превратилась в то ужасное, со шрамом, лицо надсмотрщика, приведя ее в чувство.
Отец Симоны упомянул объявление месье Бруно за обедом:
— Должно быть, этот раб бежал, когда мы гостили в Бельфлере, воспользовался суматохой. Арист говорил о нем, Симона?
— Вы не слышали лай собак ночью, папа?
— Я думала, что он мне приснился, — ответила мать. — Я как будто снова скакала за гончими.
Все засмеялись, и разговор на эту тему закончился. Симона обвела взглядом свою семью: отец во главе стола, мать напротив, Алекс и его молодая жена, не ездившие на охоту. Никто из них не нашел ничего необычного в том, что свору гончих пустили по следу сбежавшего раба. В конце концов, это обычное явление. Так почему же ей так ненавистна мысль о том, что это сделал Арист?
В конце недели Симона поехала в город с Алексом и Орелией на концерт в опере. Джеф Арчер держал ложу в театре для своей семьи. Известная певица из Нью-Йорка, под впечатлением сообщений из Европы о недавней смерти Шумана в больнице для душевнобольных, исполняла его романсы. Мелодия не любила ее пение и убедила Джефа провести тихий вечер дома.
Симона заметила Ариста Бруно, как только вошла в ложу. Он сидел с мадам де Ларж и ее старым мужем. Седой и дородный месье де Ларж казался угрюмым и довольно сонным, но его молодая красавица жена, царственная, в атласном платье изумрудного цвета и знаменитых драгоценностях де Ларжей, весело болтала с месье Бруно.
«Ну, а что я ожидала? — подумала Симона. — Этот плантатор просто развлекался со мной на охоте, пытаясь избежать скуки в отсутствие своей любовницы».
Робишо также были в театре, но сидели с родителями Робера, так что, когда во время антракта Алекс отправился с обязательными визитами к некоторым своим клиентам, Симона и Орелия остались одни. Но ненадолго. Много молодых людей, их знакомых, подошли поздороваться с ней и прелестной женой Алекса.
Увидев, что Арист покинул мадам де Ларж, Симона украдкой следила за его продвижением от ложи к ложе, осознав наконец, что он направляется к ней. Она окаменела. Она была как тонко настроенная скрипка, ждущая смычка, и, когда услышала: «Мадам, мадемуазель», задрожала, как струна.
Но, подняв глаза на Ариста, увидела вежливое равнодушие на его лице, а затем они обменялись несколькими ничего не значащими любезностями.
— Вы наслаждаетесь концертом?
— Очень, месье, — вежливо сказала Орелия.
— Да, — ответила Симона, чувствуя непреодолимое желание бросить ему вызов, — хотя иногда ее голос звучит напряженно, вы не согласны?
— Возможно, вы правы, мадемуазель. Мадам и месье Арчер не сопровождают вас?
— С нами мой брат, месье. — «Возможно, вы правы, мадемуазель». Какая снисходительность! — А мадам де Ларж наслаждается немецкими романсами?
Искры понимания сверкнули в его глазах, и она их тщательно проигнорировала.
— Мне кажется, это ее муж любит Шумана. Вы передадите привет от меня вашим родителям?
— Спасибо, месье. Им очень понравилась охота.
— А вам, мадемуазель?
— Приятный уик-энд.
— Я рад, — спокойно сказал он и ушел.
Симона вздохнула, когда он снова появился через некоторое время уже рядом с мадам де Ларж. Его снисходительность бесила ее. Почему она никак не может перестать думать о нем?
Симона много бы отдала, чтобы услышать разговор между месье Бруно и мадам де Ларж, потому что Элен тут же подняла бинокль, и по покалыванию кожи Симона поняла, что разглядывают ее.
В эту ночь Симона спала плохо.
Несколько дней спустя Симона, возвращаясь на молодой кобыле в конюшню за час до захода солнца, увидела чужака. Он растаял в глубине неухоженного сада, окружавшего заброшенный дом, наследство ее матери, но тихие шаги лошади по сырой земле позволили Симоне приблизиться к нему настолько, что смогла хорошо его разглядеть.