6
Ее дом не был таким большим и шикарным, как Беллемонт, но Тони Робишо любила его. «Замечательное место, чтобы растить детей», — думала Тони, сидя на галерее первого этажа с вышиванием и наблюдая за Джеффи и маленькой Элинор, играющими в таинственные «салки» с двумя маленькими негритятами и Сьель, их няней-подростком. Они пронзительно кричали друг на друга и без устали бегали по траве между домом и амбровым деревом, а также под домом вокруг каменных опор.
Темно-розовый с белыми ставнями дом был реликвией ранних креольских дней в Луизиане. Он был построен предками Роба и подарен ему дедушкой на свадьбу вместе с приличной плантацией сахарного тростника. Как большинство ранних плантаторских домов, просторный и без излишеств, он стоял высоко на квадратных каменных столбах, его первый этаж служил погребом. Жилые помещения занимали два этажа с широкими галереями по фасаду. Остроконечная крыша поддерживалась толстыми белыми колоннами из кипарисов и далеко выступала над галереями. Наружная лестница, взбегавшая с правой стороны дома, вела на оба этажа.
Изумительный аромат свежеиспеченного хлеба доносился из отдельно стоящей кухни, где готовили еду к приезду родителей Роба.
— Беги, лентяйка! Беги! — кричал Джеффи сестре.
Он унаследовал смуглую красоту Роба, любовь отца к свежему воздуху и ненависть к учебе. У маленькой Элинор были рыжие волосы Тони, нежная веснушчатая кожа и золотисто-коричневые глаза. Иногда Тони казалось, что она смотрит на себя маленькую, пока не приходила в чувство от чего-то совершенно оригинального, на что способна была только Элинор. Обычно какое-нибудь озорство.
Ее сердце сжималось от глубокой любви к дочке, такой веселой и независимой. Ей будет нелегко переносить ограничения, налагаемые на нее принадлежностью к женскому полу.
«Как Симоне», — печально подумала Тони.
Услышав топот лошади Робера, бегущей по дорожке от жилищ рабов, Тони отложила вышивание и встала. Подойдя к перилам, она крикнула няне:
— Забери детей в детскую, Сьель, и приведи их в порядок. Они будут пить лимонад с отцом.
Роб не выносил вида детей «во взмыленном», как он говорил, состоянии. Он хотел, чтобы они выглядели маленькими ангелочками. Он так и называл их любовно: «Мои ангелочки».
Сьель кивнула и захлопала в черные ладоши:
— Ну-ка, дети! Пора пить лимонад. Гэбби и Ада, бегите домой.
Чернокожие детишки выглядели такими удрученными, что Тони сказала:
— О, разреши им остаться, Сьель. Они могут подать детям лимонад. Это будет для них хорошей тренировкой. А потом пусть сами выпьют по чашке на кухне. Только умой их!
— Да, мадам. Бегите на кухню и ждите меня, — сказала Сьель двум широко заулыбавшимся маленьким рабам, и Тони заподозрила, что ее провели.
Как раз в этот момент на дороге показался быстро приближающийся экипаж Робишо.
— Поспешите! — воскликнула Тони, забыв о своей досаде. — Едут месье и мадам, а они не должны видеть детей в таком виде!
Няня повела малышей наверх, а Тони вошла в дом. Внутри широкий коридор разделял дом пополам. На первом этаже во всю длину дома раскинулся большой бальный зал. Напротив — столовая и салон поменьше, который Роб называл своей библиотекой. Тони так пока и не поняла почему, поскольку он никогда не читал книг. Большая часть их жизни проходила на галерее, служившей неофициальной гостиной. Изящная внутренняя лестница вела наверх в коридор, куда выходили четыре огромные комнаты: спальня хозяев, детская и две спальни для гостей. В каждой комнате был свой очаг, достаточно вместительный для трехфутовых поленьев.
— Мадам? — спросила вызванная Антуанеттой служанка.
Тони заказала виски для мужа и свекра, бокал шерри для маман Робишо и лимонад себе и детям. Затем она вошла в столовую проверить, как накрыт к обеду длинный стол из палисандрового дерева. Он был уставлен хрусталем и фарфором. Тони вернулась на галерею как раз в тот момент, когда Роб спешился, постоял с минуту, наблюдая, как экипаж отца приближается по подъездной аллее, и отдал лошадь груму, бежавшему за ним всю дорогу от конюшни.
Экипаж остановился у парадного входа, где уже ждал Робер. Появился слуга, чтобы открыть дверцу экипажа. Мадам Робишо, величавая как всегда, в пышном миткалевом темном платье со сборчатыми рукавами, в шляпке и шали, сердечно улыбнулась сыну и сошла на землю. Роб протянул руки, чтобы поддержать ее, и поцеловал в обе щеки, затем обнял отца и повел их в дом. На галерее Тони в утреннем платье с глубоким вырезом и короткими рукавами присела в реверансе, затем слегка прижалась щекой к щеке пожилой женщины.