Когда Арист остановился перед ее родителями в нескольких метрах от нее, Симона услышала его слова:
— Месье, мадам, позвольте мне снова принести извинения за поведение моего надсмотрщика!
— Вы слишком много прав предоставляете вашим людям, месье Бруно, — сказал Джеф. Он уже преодолел свою ярость, но говорил сурово.
— Мне уже говорили об этом, — сухо сказал Арист. — Но хочу, чтобы вы знали: я не поощряю поведение этого человека и глубоко сожалею. Уверяю вас, что заставлю его раскаяться о происшедшем.
После небольшой паузы Джеф сказал:
— Мой человек выздоровеет, но я скорблю о его незаслуженных страданиях. Ваши извинения приняты, месье. — Он протянул руку, и Арист пожал ее.
— Благодарю вас, месье.
Взглянув на Симону, Орелия потянула танцевать Алекса, чье лицо еще было хмурым, как дождевая туча, принесенная с севера. Симона осталась одна, и Арист повернулся к ней. Оркестр играл вальс, под который они танцевали на галерее в Бельфлере.
— Помнится, наш последний танец был прерван. Окажите мне честь, мадемуазель!
Его темные глаза были добрыми. Музыка стучала в ее крови, и таинственный и очень мужской аромат, исходивший от него, — что-то слабо напоминавшее табак и лавровишневую воду, — наполнил ее ноздри. Она не обратила внимания на протянутую руку.
— У вас хватает дерзости, месье, приглашать меня на танец после того, что я видела в Беллемонте вчера вечером?
Он улыбнулся ей:
— Я наслаждаюсь риском, когда награда так приятна. — Однако он не рискнул ждать ее согласия и, положив руку на ее талию, прошептал: — Но я сожалею, что вы стали свидетельницей этого печального инцидента.
Одурманивающий огонь, казалось, разлился по ее венам от его прикосновения. Симона подняла руку к его плечу, и они закружились в вальсе.
— Вы знаете, почему Пикенз появился в Беллемонте, мадемуазель?
Она почувствовала тревогу, вспомнив Милу в старых руинах.
— Почему вы спрашиваете?
— Думал, вы могли бы просветить меня. Я давно не видел своего надсмотрщика и понял, что он решил обыскать озеро, чтобы узнать, не украл ли мой раб лодку.
Она испытала облегчение.
— Значит, вы не знаете… — Симона замолчала.
Не дождавшись продолжения, он спросил тихим, ласковым голосом:
— Чего я не знаю, мадемуазель?
Симона взяла себя в руки, борясь с его привлекательностью.
— Вы не знаете, что ваша горничная тоже убежала?
Он был явно удивлен.
— Какая горничная?
— Та, которую вы явно цените, месье, поскольку отказались продать ее.
Она почувствовала его вспыхнувший гнев, но он не пропустил ни шага вальса.
— Это Пикенз рассказал вам? — спросил Арист, и его тихий голос показался ей более опасным, чем выстрел, и взволновал прозвучавшей в нем властностью.
— О нет. Моя горничная слышала сплетни в Бельфлере. Почему вы не продали ее, месье?
Арист прищурился:
— Потому что предложение было неприемлемым.
Он явно был еще сердит и суров.
Околдованная его близостью и плавным ритмом их движения, Симона погружалась в состояние, похожее на транс, которое чуть не довело ее до поцелуя в Бельфлере. Она сердито стряхнула оцепенение, и сказала:
— У вас проблемы с рабами, месье? Два беглеца из Бельфлера в течение недели!
Он вскинул брови:
— Вы всегда разговариваете так искренне, мадемуазель Симона?
— Чаще искренне, — признала она.
— Вы раздражаете меня.
Они медленно кружились в вальсе.
— Я надеюсь.
Ее рука лежала на могучем плече, и Симона почувствовала дрожь смеха, зародившегося в его груди.
— Раздражаете, но освежаете. — Он наклонился ближе к ее уху и прошептал: — И вы так обворожительны!
Ее сердце затрепетало, и она предупредила себя: «Не будь дурой».
— Я не видела месье и мадам де Ларж на свадьбе. — Она посмотрела ему в глаза и увидела, как они понимающе вспыхнули. «Арист подумал, что я ревную, и это его развеселило. Как же он самонадеян!»
— Месье нездоров, и мадам вне себя от беспокойства, — ответил он. — Видите ли, несмотря на разницу в возрасте, они очень любят друг друга.
О, бессовестный! Она не удержалась:
— И оба очень любят вас?!
— Полагаю, да.
Улыбка снова играла в его глазах гак призывно и изгибала рот с такой сердечностью, что у нее все таяло внутри.
Симона раньше думала, что ее непреодолимое влечение к нему — иллюзия. Она ошибалась. Этот мужчина заставлял ее чувствовать неистовую женскую потребность ласкать и получать ласку, и ей пришлось неохотно признать это. Симона отчаянно искала причины для неприязни к нему. Она говорила себе, что он высокомерен и непостоянен в любви, что для него женщины — собственность, чье единственное назначение — любить и очаровывать мужчин, что он безжалостен со своими лошадьми и, возможно, рабами. Другими словами, он такой же, как три четверти плантаторов, которых она знала.