На следующее утро, вернувшись домой после утренней прогулки, она нашла в гостиной Орелию и Тони. Сестра приехала с детьми провести день в Беллемонте. Они обнялись, и Тони сказала:
— Джеффи и Элинор помчались наверх поздороваться с бабушкой. Они скоро спустятся.
— Где Роб?
— Он уехал с соседями искать беглого раба.
Что-то в выражении ее лица заставило Симону спросить:
— Одного из ваших?
— Да. Восемнадцатилетнего мужчину.
Орелия воскликнула:
— Но зачем молодому рабу оставлять такого хорошего хозяина, как Роб, чтобы жить беглецом на болоте?
Румянец вспыхнул на нежных щеках Тони, и лицо стало замкнутым.
— Роб винит северных аболиционистов, которые являются сюда и говорят с рабами о свободе. Он ужасно злится. Говорит, что наказание за подстрекательство к побегу — смерть, и, если они поймают аболициониста, который разговаривал с рабами, они его повесят.
Симона задрожала от страха. Но она ведь и раньше знала, как Роб одержим ненавистью к аболиционистам! «Радикальные революционеры», — называл он их. Слава Богу, ее безрассудный порыв помочь рабыне Ариста Бруно закончился благополучно и Роб не узнал о нем.
Молодой раб деверя исчез с плантации накануне незадолго до наступления темноты.
— Они найдут его, — неохотно продолжала Тони, — и, я боюсь, ему несладко придется, когда они приведут его обратно. Роб говорит, что закон устанавливает тридцать пять плетей в наказание за побег.
— Неужели Роб сам будет пороть его?
— Он говорит, что у него нет выбора.
Мелодия ввела детей поздороваться с тетушками, и больше о рабах не говорили. Освежившись лимонадом, Тони попросила Симону и Орелию занять детей, чтобы она могла спокойно пообщаться с матерью. Элинор и Джеффи пришли в восторг, когда Симона предложила им навестить новорожденного жеребенка.
— А можно покормить ее сахаром? — умоляюще спросила Элинор.
— Она совсем маленькая, — объяснила Симона. — Она не ест ничего, кроме материнского молока.
— А мы увидим, как мама будет кормить ее?
— Возможно.
Дети стояли у ограды маленького затененного дубами лужка, где Фламм и Алуэтта проводили дни, и зачарованно наблюдали, как крошечный жеребенок скачет вокруг матери и жадно просит молока.
— А у меня будет маленькая лошадка, тетя Симона? — задумчиво спросила Элинор.
— Тебе придется спросить у папы.
По лицу девочки пробежала тень.
— Папа сердится на нас.
— Он не на нас сердится, дурочка, — поправил ее Джеффи. — Он сердится на Ноэля.
— Но Ноэль не виноват, — возразила Элинор. — Это Солли сбил меня с ног.
— Ни один черномазый мальчик не имеет права дотрагиваться до белой девочки, — сообщил Джеффи Симоне своим писклявым голоском. — И никто не смеет дерзить господину.
Симона услышала в его ответе слова Сьель. Она и Орелия переглянулись.
— Они узнают от слуг столько же, сколько от нас, — прошептала Орелия.
Симона снова привлекла внимание детей к Алуэтте, уже сосущей молоко.
«Так вот почему Тони хотела поговорить с матерью наедине, — подумала она. — Побег раба был вызван чем-то касающимся детей, и это сильно тревожило сестру».
Она теперь ясно видела, как увековечивается рабовладельческое общество. Сын Роба воспитывается так же, как его отец: ожидает, что каждая дверь открывается ему слугами, каждое желание мгновенно исполняется.
«Я не смогла бы принимать все это, как Тони», — подумала Симона, зная, что правильно решила не выходить замуж, хотя сейчас эта мысль вызвала новую и неожиданную боль.
Когда они вернулись в дом, их встретила Мелодия и сказала, что Тони отдыхает и детям тоже надо лечь спать. Позже, когда подали экипаж Тони, Мелодия и Симона сошли с галереи проводить их. Симона стояла в стороне, когда Мелодия целовала внуков и давала им пирожные на дорогу. Грум Тони также стоял поодаль, наблюдая эту милую сцену.
— У меня для вас вести, мадемуазель, — прошептал он Симоне.
Она в замешательстве взглянула на него. Вести? От кого?
Его губы едва шевелились. Ей показалось, что она услышала: «Он в старом доме».
Симона пристально посмотрела на грума. Но он быстро отошел, чтобы поднять маленькую Элинор в экипаж. Джеффи запрыгнул сам, а грум предложил руку Тони, затем вскарабкался на высокое сиденье и взял вожжи. Тони высунула голову из окна, посылая воздушные поцелуи, дети тут же стали подражать ей. Не оглядываясь, грум щелкнул вожжами, и экипаж покатился по аллее.
«Стойте! Подождите!» — хотела крикнуть Симона. Она была в смятении. От кого послание? От Чичеро Латура? Нет, как это возможно? Должно быть, от кого-то из рабов ее семьи.