— Я буду нем как могила, — торжественно клянусь я словами сквайра Трелони из «Острова сокровищ».
На улицах поселка мы с Матросовым незаметно отрываемся от своих и с большим опережением прибываем в клуб рыбака. Бал в самом разгаре. Играет музыка, в фойе полно народа. В основном девушки — с рыбокомбината и студентки строительного отряда. Сколько здесь девушек! Я за целый год не видел столько даже в кино. Матросов протискивается к кассе. Я — за ним.
— Девушка, сколько у вас билетов? — спрашивает Володька у кассирши.
— А сколько вам надо? — кокетливо отвечает та.
— Все.
— ?!
— Ну так что? — торопит Матросов.
— Здесь триста, — понизив голос до шепота, отвечает кассирша и показывает нам пачку билетов.
— Берем, — говорит Матросов и расплачивается наличными.
Когда появляется наша отставшая троица, на окошке кассы уже красуется лаконичная надпись: «Билетов нет».
— Что будем делать? — спрашивает Стас.
— Есть тут у меня один лишний, — пресным голосом вещает Матросов и лезет в карман.
— Давай сюда, — улыбается Стас и протягивает руку.
Матросов прячет билет за спину.
— Пятьдесят копеек, — канючит он.
Стас отсчитывает мелочь и уверенной поступью новоиспеченного начальника направляется к дверям танцзала. Когда он скрывается в бурлящем потоке танцующих, Матросов, повысив голос до металлического звона, объявляет:
— Уважаемые товарищи! В честь нашего сюда прибытия танцы объявляются бесплатными. Прошу. — Он делает широкий жест рукой и протягивает контролерше пухлую пачку входных билетов.
Под взрыв всеобщего ликования мы протискиваемся в зал…
Возвращаемся мы поздно. Вовсю, полным своим светом, сияет луна. С бухты доносится скрип лебедок и зычное покрикивание: «Вира! Майна!» Работа там в самом разгаре.
— Мелкие пижоны, — бурчит Стас. — Откуда у вас такие купеческие замашки? Ну, Матросов — ладно, а от тебя, Андрей, я не ожидал.
— Нельзя и подурачиться раз в году, — говорит Володька. — Скучный ты человек, Стас. С тобой неинтересно.
— Не умничай! — давит авторитетом Стас.
— А ты не переживай, — не сдается Матросов. — Денег мы с тебя не возьмем.
— А я тебя и спрашивать не буду, — говорит Стас и поворачивается ко мне. — Сколько там с меня причитается, философ?
— Вот и отлично, — резюмирует Димка нашу мировую и довольно шустро для своей, комплекции взбирается на обглоданный океаном остов старой, выброшенной на берег посудины. Приняв скульптурную позу, он декламирует:
Пять дней пролетают незаметно, как один счастливый миг, о котором нам вспоминать и вспоминать теперь целый, год. Учебные занятия завершились вчера ночными стрельбами. Здесь нас всех переплюнул Матросов. И немудрено — у него первый разряд. Его включили в команду, и, не возвращаясь к себе, он поедет на стрелковые соревнования во Владивосток. Мы же завтра разъедемся по своим заставам. А сегодня после обеда — итоговое совещание. Сейчас еще есть время, и мы, не зная куда себя деть, торчим в общежитии. Неожиданно в казарме появляется помдеж по части и с порока громко выкрикивает:
— Лейтенанта Дмитриева в штаб, к начальнику отряда!
Я машинально вскакиваю и одергиваю на себе форму.
— В чем дело? — спрашивает Стас.
Я пожимаю плечами и выхожу. Я сам теряюсь в догадках…
Батя сидит в конце длинного, просторного кабинета. Успеваю заметить, что за год он почти не изменился — подтянутый, молодцеватый. Я делаю полных четыре шага и четко докладываю.
— Садись, — указывает он на стул.
Я сажусь. Он внимательно меня осматривает, словно оценивает.
— Выглядишь ничего. Говорят, хорошо плаваешь?
— Второй разряд, — отвечаю. «К чему это он клонит?»
— Ну вот и расскажи, — говорит он, — как это ты японца из бухты выгнал.
Вот оно в чем дело! Все понятно.
— А что рассказывать, товарищ подполковник? Вы же все знаете…
— А ты думал! Хорош бы я был начальник отряда» если бы не знал, что делается у меня на заставах! Так что не стесняйся, давай выкладывай.
Я рассказываю все как было.
Он внимательно, не перебивая, слушает, лишь изредка уточняет детали.
— Так просто взял и поплыл? — вдруг засмеялся он.
— Так просто.
— Личный состав, конечно, «ура» кричал?
— Да.
— Герой! — Батя улыбается и качает головой. — А ты понимаешь, Дмитриев, чем могло все обернуться? — Улыбка сбегает с его лица, и взгляд его серых проницательных глаз делается твердым и строгим.