Длился этот тинейджерский газават много месяцев. С тотальным молчанием Марк долго не продержался, так существовать было невозможно. Решил, что будет с матерью «холодно предупредителен», а с отчимом нужно держаться «с ледяной вежливостью» — он тогда читал взахлеб «Войну и мир», уже примеривался стать князем Андреем.
Но в четырнадцать, когда решил капитально изменить свою жизнь, Марк перестроил и домашние отношения.
Сказал себе: «Ну чего ты на отчима взъелся? В чем он виноват? В том, что любит маму? Если бы не он, она так и осталась бы заикой. Или вообще умерла бы, ей же жить не хотелось. Всё, пора траур заканчивать. Отца не вернешь, а жизнь продолжается. И даже только начинается».
В то лето он будто проснулся, перестал быть ребенком. Стал думающей личностью. Это называется «раннее взросление». Происходит с подростками, которые оказываются в стрессовой ситуации, а у Марка тогда ситуация сложилась — хоть из окна прыгай. Он один раз чуть и не прыгнул, едва не попал в статистику «адолесцентных суицидов». Распахнул окно на кухне, встал на подоконник, поглядел вниз — не хватило духу. Но решил, что будет жить по-другому, а если не выйдет — вот тогда и прыгнет.
Тот год был ужасный. Не только дома, но и в школе. С третьей четверти в классе появился Вовка Коршунов. Сразу потребовал, чтоб его звали Коршуном. А когда Бобрик, Саня Бобров, считавшийся в классе первым силачом, ответил — типа сами разберемся, как тебя называть, новенький сходу, без слов, двинул ему коленом в пах. Бобрик согнулся, а этот ему с двух сторон, одновременно, вмазал ладонями по ушам. У них никто так страшно не дрался, обычно просто пихались в грудь.
Теперь-то, начитавшись книжек, Марк знал, что в каждом примитивном сообществе (подростковые коллективы относятся именно к таковым) складывается стайная иерархия, которую определяет вожак, поэтому при смене лидера стая немедленно подстраивается под нового. И обязательно, всегда в сообществе есть изгой.
Марк Клобуков, мальчик-одуванчик, не отлипавший от книжек по истории, не способный ни разу подтянуться на перекладине, не гонявший после школы в футболяну, был идеальным кандидатом в парии. Этого не произошло раньше, потому с первого класса все шпыняли жирного, туповатого, вечно что-то жующего Сливу, а Марк занимал вакансию «Знайки» и при этом запросто давал списывать. Прозвище у него было по имени — Морковка. Неимпозантное, но беззлобное. Лучше уж «Морковка», чем «Марик» — с детства ненавидел, когда так называли, даже мать в конце концов отучил.
Но Слива сразу прилип к Коршуну и получил от него прозвище Слон. А Марка новый диктатор смерил презрительным взглядом. «Клобуков? Будешь Клоп».
Поразительно, как быстро все с кем нормально общался шесть классов, к кому ходил на дни рождения и сам домой приглашал, от него отвернулись. Хуже, чем отвернулись — превратили в мишень для постоянных издевательств, еще и выеживались друг перед другом, а особенно перед Коршуном, кто остроумней пошутит. Шутки были — подложить кнопку на стул, плюнуть сзади в шею из трубочки жеваной промокашкой, один раз втихаря сунули в портфель дохлого воробья, Марк потянулся за тетрадкой, заорал — то-то было веселья.
В последний день перед летними каникулами, придравшись к чему-то, Коршун при всех его избил — не кулаками, а открытой ладонью по лицу. Марк из романов знал, что нет ничего оскорбительней пощечин. После такого или вызывают на дуэль, или стреляются. Потому и влез на подоконник. Заглянул, выражаясь литературно, в бездну — и стал взрослым.
На каникулах он составил план перезапуска всей своей незадавшейся жизни. Ощущение просыпающихся мозгов — того, что собираешься решать свою судьбу сам, было захватывающим. Это действительно было прорывом — теперь-то понятно.
Начал с себя. Сказал, что прежнему слюнтяю, рохле, книжному червю, завсегдатаю Исторического музея конец. Надо стать спортивным, ловким, сильным — чтобы никакая гадина больше безнаказанно не измывалась. Но туда, где тебя при всех лупили по щекам, а ты только мотал башкой, возвращаться нельзя. И еще — урок Коршуна: сам выбирай имя, которым тебя называют. На другие не откликайся. Никаких «Морковок», тем более «Клопов».
Всё это могло получиться только при помощи взрослых. Поэтому Марк пошел к матери и объявил, что он держал по отцу траур, а теперь траур закончился. Прямо так и выразился: «держал траур», по-книжному, смешной был, но мать не улыбнулась, а прослезилась. Когда же Марк сказал, что помирится с отчимом и даже хочет взять его фамилию, мама вообще расплакалась. Рогачов тоже жутко разволновался. И всё дальнейшее произошло очень легко — Марк до сих пор вспоминал то лето с гордостью.